Тление

      Итачи давно казалось, что она тлела. Но не как уголёк, завораживающе вспыхивающий ярким пламенем в последние мгновения. А как труп, медленно разлагающийся под гранитной плитой незаметно для окружающих. Её не видели за эпитафией на граните, написанной чужой рукой и пропитанной чужими мыслями. Она часто задавалась вопросом «Кто я?», но не находила ответ, и потому безразлично смотрела на то, как тлели остатки её личности.       Кто она? Учиха Итачи — конечно. Это являлось абсолютно очевидным. Но что обозначал этот набор букв, звуков, символов? Что за ними стояло? Что её определяло как личность? Она, должно быть, всю осознанную жизнь искала ответ на, казалось бы, простой вопрос. Иногда она не спала, жертвуя без того редкими часами сна, теряясь в формулировках.       Убийца или спасительница? Отбирая одни жизни, она сохраняла другие. Но Итачи не понимала, где же пролегала эта тонкая грань, отделявшая одно понятие от другого. Где-то страдали близкие тех, кого она убила. Где-то облегченно выдыхали родные тех, кого она спасла. Но чего же в ней всё-таки было больше? Итачи была уверена — убийцы. От спасителя в ней остались лишь обуглившиеся мечты и Наруто с лазурными глазами, полными благодарности за проблески счастья в детстве.       И всё же — человек или оружие? Была ли хоть толика её воли в том, что она делала? Итачи долгое время точно знала, что действует на благо деревни. А потом, в один момент, знание это сильно пошатнулось. Удивительно, но случилось это, когда она вступила в Анбу — в структуру, деятельность которой была «от» и «до» посвящена защите деревни. Связавшись против воли с Анбу Не, Итачи окончательно уверилась в том, что она лишь клинок в чужих руках, рубящий по указке. Вполне возможно, отторжение ею собственного клана не только заслуга Учихи, но и Данзо, старательно подгонявшего её под свою руку, чтобы срубить «корень зла». Ему это так и не удалось, но это никак не отменяло того, что Итачи — оружие, жалкое безвольное подобие человека. А Наруто твердил: «Ты всего лишь человек». Эти слова ввергали Учиху в праведный ужас, но на самом деле, если вдуматься, Наруто видел её насквозь. То, что она так боялась признать, являлось для неё невыразимо желанным.       Идеал или надёжно спрятанная под его обёрткой посредственность? Итачи знала о своих недостатках как шиноби. Обо всех до единого. Если бы она не обнаруживала их сама, то это делали бы другие. Вот в чём заключалась её идеальность: она умела работать на опережение. Итачи всего лишь отлавливала свои огрехи до того, как их замечали другие. Именно так возникла надёжная иллюзия, которая не выдержала напора лишь одного человека — Узумаки Наруто. «Ты же обычная», — читала она у него в глазах, но не как упрёк, а как тайну, которой он не собирался ни с кем делиться, как что-то сокровенное, чем обладали только они двое.       Героиня или ничтожество, принимающее незаслуженные почести? Итачи никогда не спасала тех, за чьё спасение её восхваляли. Она потеряла веру в деревню, которая не совладала с обитающей в ней силой — потеряла контроль над Учиха, начав контролировать клан чрезмерно сильно. Она потеряла веру в клан, являвший собой по большей части жалких и слабых людей. Где же была вся та мощь, которой они славились? В ней? В Шисуи? Неужели это было всё? Она не желала смерти детям, старикам, не имевшим отношения к шиноби женщинам… Но Итачи согласилась убить Учиха не потому, что ей приказали, а потому что она сама не видела иного решения. Её героизм — способ не вымараться в крови невинных. Будь её воля, она бы избавила клан от тех жалких людей, которые даже годы спустя не могли смириться с тем, что идея госпереворота была окончательно отклонена. И всё-таки — ничтожество, решившее, что обладает правом решать: кому жить — кому нет. И лишь Наруто, называя её героиней, делал это так, что Итачи чувствовала себя настоящим героем, пусть им и не являлась.       Жалкая трусиха или бесстрашный воин? Однозначно — трусиха. Просто за отсутствием страха смерти она умело скрывала страх к жизни. Она не оставляла за собой право бояться, но его ей опять же даровал именно Наруто. Он же дал ей безапелляционное право зваться красивой девушкой. Это он избавил её от одиночества, когда тоска стала выжигать остатки самой Итачи. Это из-за него непобедимая Учиха впервые потерпела официальное поражение, но наконец ощутила себя сильной, способной по-настоящему защищать, а не только убивать под знаменем защиты. Это его действия стали прямыми доказательствами того, что воспеваемая всеми гениальность Итачи живёт бок о бок с обычными человеческими чертами, вроде иррациональности и алогичности. Это Наруто вытянул наружу робкую сущность Итачи, которая вечно пряталась за отговорками и не контактировала ни с кем, кроме Шисуи. Это в Наруто ставшая при жизни легендой Учиха влюбилась.       Лёжа на койке в госпитале Итачи сверлила подслеповатым взглядом потолок. Её не выписывали, хотя она была относительно здорова. И вряд ли собирались выписать в скором времени. Где-то на этом же этаже лежали и другие герои только-только минувшей войны. Итачи ожидала пересадка глаз, ведь за неделю тяжёлых боёв она загубила своё зрение. С Шисуи теперь они должны были стать ещё ближе. Хотя казалось — куда уж больше? Оказалось, было куда. В ближайшем будущем она должна была начать смотреть на мир его глазами, а он — её.       Итачи не спалось, и она ворочалась, пытаясь найти ответ на свой извечный вопрос. Если раньше она всегда брала какую-то свою черту и металась среди двух крайностей, то после войны всё в корне изменилось. Любая мысль, любое рассуждение, любое предположение — всё сводилось к Наруто. Ей казалось, что больше она не Итачи Учиха — она Узумаки Наруто. Будто она растворилась в нём, стала его частью… Или это он стал её частью? Одно она понимала точно: этот новый набор букв, звуков, символов описывал её несоизмеримо лучше прежнего. Это было точнее, ярче, правдивее, полнее… Как же Итачи Учиха умудрилась стать Узумаки Наруто?       В неизвестно какой по счёту день после войны Итачи не выдержала. Она решительно встала, что смотрелось нелепо при её полуослепшем состоянии, и направилась к Наруто. Она не знала, где он находился, были ли всё ещё в госпитале или его уже выписали. Казалось, что её желание выяснить ответ, оказавшийся вдруг так близко, но всё равно ускользавший сквозь пальцы, на вопрос, волновавший её столько лет, граничило с каким-то отчаянием. Итачи знала: либо сегодня, сейчас, в разговоре с Наруто она наконец найдёт этот ответ; либо от неё ничего не останется, и она истлеет окончательно.       Она остановилась около двери, не способная идти дальше. Легко было решиться идти искать Наруто неизвестно где, неизвестно как, но не тогда, когда он также стоял по ту сторону двери. Давно ли? Почему она не почувствовала раньше? Итачи не могла ответить, ведь никогда прежде не допускала подобных осечек. А Наруто не мог не почувствовать того, что к двери приблизилась она. Более нелепую ситуацию придумать было сложно.       Она держала руку на ручке и не чувствовала в себе сил пойти дальше. А если она не найдёт ответ? Впервые её пугал конец. Психологическая смерть казалась в разы более страшной в сравнении с физической. А дверь неожиданно, непонятным для Итачи образом оказалась открытой. Она уставилась широко распахнутыми глазами на мутное пятно, которое видела вместо человека, занявшего ключевое место в её мыслях.       — Привет, — тихо сказал Наруто.       — Привет, — также, словно эхо, вторила ему она.       — Итачи… — выдохнул он неуверенно. — Я… хочу… я хочу… Я пришёл, чтобы… — спаситель мира отчаянно робел перед ней, оказавшись не в силах выдавить из себя и нескольких связных слов.       — Погоди, — она приложила кончики пальцев к его губам, усиливая свой призыв к молчанию.       Такой интимный по сути жест дался ей совершенно легко. А потрясённый Узумаки не смел спорить. Итачи хотелось проверить. То, что она чувствовала, невозможно было облачить в слова. Она подошла к нему ещё ближе, прижавшись вплотную, и ухватилась за рыжий воротник его рубашки. Наруто, не сознавая происходящего в полной мере, подхватил балансировавшую на носочках Итачи за талию, чтобы не упала. И она его поцеловала.       Это было не как на войне. Не робко, осторожно и успокаивающе. Наоборот, уверенно, с напором и будоражаще. Она отстранилась также неожиданно, как и приблизилась, а Наруто снова, но уже с уверенностью в своих словах заговорил:       — Итачи, я тебя…       — Погоди, — и снова кончики её пальцев оказалась на его губах. Он покорно замолчал. — Наруто, скажи… кто я?       — Кто ты? — рассеянно моргнув, переспросил он, всё ещё касаясь губами её пальцев.       Он не ожидал такого вопроса. А Итачи чувствовала, как всё внутри неё сжалось от страха и напряжения. «Только не говори, что я Учиха Итачи. Только не гений, только не героиня… Пожалуйста, Наруто, ты ведь всегда знаешь, что сказать».       — Ты… очень рассеянная… — неуверенно начал он, вспоминая самые яркие моменты, связанные с Итачи. — Поэтому о тебе очень хочется заботиться. А ещё неуверенная, хотя знаешь больше и лучше многих. Но ты не любишь лезть поперёк, а другие этим пользуются… Поэтому хочется тебя защищать. А ещё ты очень добрая, но всё равно одинокая. И потому, и потому хочется быть рядом, чтобы ты не была одна и чтобы чувствовать эту доброту на себе. И ты красивая, поэтому на тебя хочется смотреть, постоянно, — он уже говорил быстро, не задумываясь, словно именно так часто и описывал её себе в своих мыслях. — А ещё…       — Погоди, — и снова всё повторилось, и снова был поцелуй.       Итачи не обязательно было слышать «я тебя люблю», потому что эти слова даже близко не стояли с чувствами Наруто к ней. И её чувства к нему нельзя было обличить в эти простые слова, ведь в них было слишком мало места: недостаточно ёмкие, недостаточно яркие, совершенно неполные…       Наруто Узумаки стал Учихой Итачи. Учиха Итачи стала Наруто Узумаки. Всё было именно так и никак иначе. Только такая комбинация. Только эти наборы букв, звуков, символов. Только в таком порядке. Вот что определяло их обоих как личностей.       На пепелище истлевшей души потерянной в жизни девушки разгорелся трепетный огонь, и страстный пожар, и мягкое пламя… И всё это разожгло солнце по имени Узумаки Наруто, которое стало её ядром.