Дом, в котором живут тени

Ты не можешь сказать точно, в какой момент все вокруг изменилось. Дверь с надписью «Детство» захлопнулась за спиной, хорошенько наподдав тебе напоследок для дополнительного ускорения. — Мир слишком велик и прекрасен, братик, чтобы от него можно было так просто отказаться, — говорит Пирика (ты не хочешь думать, что она просто ищет себе оправдание). — Последний раз мы выходили за пределы этого болота три года назад. Пирика собирает чемодан. Говорит, что давно стоило это сделать — начать нормальную жизнь в нормальном городе среди нормальных людей. Поступить в колледж на какую-нибудь гуманитарную специальность, перекрасить волосы в темно-каштановый, влюбиться и, может быть, даже завести собаку. Ты машинально киваешь, молча, даже не пытаясь с ней спорить. Если бы ты знал, какими словами можно объяснить сестре, что она не права, разумеется, молчать не стал бы. Впрочем, в глубине души ты прекрасно понимаешь, что даже если бы те самые, «верные» слова и нашлись... Чемодан уже почти собран. Если подумать, Пирика ведь всегда поступала так, как считала нужным — и в двенадцать лет, и в пятнадцать, и в девятнадцать. А если хорошо подумать, то и ты всегда поступал так, как она считала нужным. «В определенном возрасте нормально верить, что твое предназначение — спасать от вымирания маленький народец, высаживать кувшинки и бороться за сохранение болот, — именно с этой фразы начался ваш сегодняшний утренний разговор. — Сейчас я понимаю, что жизнь слишком короткая и что никто не оценит моего великого самопожертвования». Ты на год старше своей сестры, но до сих пор веришь, что твое предназначение — спасать от вымирания маленький народец, высаживать кувшинки и... в общем, дальше по списку. Пирика, наверное, сказала бы, что с тобой что-то не так. Что ты застрял в детстве. И она это еще непременно скажет — перед тем, как щелкнуть замком чемодана — если ты, конечно, сможешь произнести хоть слово, хоть как-то показать, что не принимаешь ее точку зрения. Тебе, в общем, понятно, о чем она говорит. Теперь Пирика хочет «жить как все» и «жить для себя» (и не получается вспомнить, в какой момент так изменились ее жизненные ценности). Из мятой пачки ты достаешь дешевую сигарету. Ты очень-очень редко куришь, можно сказать, только по особым случаям. Сегодня как раз такой. — Это место способно свести с ума, — произносит Пирика очень тихо, словно бы разговаривает сама с собой. — Кроме нас здесь больше никого нет — я имею в виду людей нет — но мне постоянно кажется... Когда до тебя доходит смысл ее последних слов... нет, ты не вздрагиваешь. Просто выдыхаешь резко сквозь зубы — буквально выталкиваешь воздух из легких — и прислоняешься спиной к дверному косяку. И сминаешь пальцами так и не зажженную сигарету. Пирика, не глядя на тебя, встряхивает головой, словно пытается отогнать какие-то ненужные, лишние мысли, а потом вновь заводит старую пластинку: про «нормальную» жизнь, про цели и ценности, про самопожертвование, которое не окупается. Она говорит, что хочет жить в большом многоквартирном доме. И чтобы на первом этаже был магазин, а через дорогу — кафе. — Хватит, — резко, пожалуй, даже слишком резко перебиваешь ты. — Хватит. И уходишь в соседнюю комнатку вашего крошечного Домика-на-болоте. *** Пирика «забывает» оставить тебе бумажку со своим новым адресом и номером телефона. Она легко и непринужденно вычеркивает себя из твоей жизни. Все попытки понять, где же ты ошибся, терпят фиаско. Впервые, наверное, чувствуешь себя настолько беспомощным, чувствуешь, как весь мир рассыпается прахом в твоих руках. Все вокруг стремительно меняется, а ты остаешься прежним и даже, кажется, уже разучился замечать перемены — вот в чем твоя проблема. Уход Пирики — как удар под дых. Первые несколько дней ты просто не можешь заставить себя выйти из дома и взяться за привычную работу. На улице, под навесом, стоит трактор, который снова нужно чинить, а рассаде, которой вы — вместе — занимались накануне необходим полив. Кроме того, не мешало бы съездить в город: купить продуктов, позвонить знакомым, отправить несколько писем. Три года назад (тебе тогда как раз исполнилось восемнадцать) вы с Пирикой решили продать старый дом. К вырученным средствам были добавлены кое-какие сбережения (немного, конечно, но все-таки), и жизнь перенеслась в Домик-на-болоте. Домик оказался крошечным, но прилегающий участок прямо-таки поражал своими размерами — именно из-за него собственно, вы и приобрели эту ферму. Персональная плантация кувшинок — отправная точка для вашей общей (тогда еще действительно общей) великой мечты. «Представь только, — не уставала восторгаться Пирика, и глаза ее сияли, как звезды (такой счастливой ты, кажется, видел ее впервые). — Представь...» Ты тогда не слушал, что именно она говорит. Не потому, что тебе было это не важно, а потому что вы мыслили на одной волне, и в словах не было необходимости. Прошло всего лишь три года, и теперь Пирика не слушает, что говоришь ты. Именно потому, что для нее это совершенно не важно. От вашей фермы до цивилизации километров сорок, наверное. В Домике-на-болоте есть электричество (и это само по себе действительно чудо, честное слово), но нет телефона. В суровые зимы, когда дороги заваливало снегом настолько, что даже на тракторе невозможно было добраться до ближайшего городка, тебе казалось, будто бы вы действительно одни в целом мире: ты, Пирика и Короро. Короро тебя никогда не покинет — вы просто не способны существовать друг без друга — и ты себе даже представить не можешь, как жил бы, если бы было иначе. В первый же день ты выкуриваешь все оставшиеся в пачке сигареты. Ну, «выкуриваешь», конечно, не совсем то слово. Ты зажигаешь сигарету, делаешь одну-единственную затяжку, а потом несколько минут сидишь и просто смотришь в пространство перед собой. Сигарета в твоих пальцах прогорает до фильтра, и ты очень удивляешься, когда несколько минут спустя замечаешь это. Пожимаешь плечами и достаешь из пачки новую. Если бы в Домике-на-болоте был алкоголь, ты бы в тот день напился. Второй раз в жизни. «Даже не пытайся сказать, что я совершаю ошибку,» — эту фразу ты сегодня услышал от Пирики вместо «до свидания». Вы в тот момент уже стояли на крыльце, и, кажется, ей очень хотелось уйти со скандалом — может, так действительно всем было бы легче. В любом случае, ты не собирался подыгрывать своей маленькой сестренке. По ее опустевшей комнате бродят тени. Ты знаешь, что тени не могут скрипеть половицами, но они скрипят. В Домике-на-болоте тени очень материальны. *** На пятый день ты решаешь, наконец, покинуть свою «раковину»: выйти из дома, перебрать мотор трактора и съездить-таки в город — в основном потому, что больше не можешь выносить полные сострадания взгляды Короро и ее попытки как-то поддержать и приободрить тебя. В городе ты первым делом покупаешь бутылку саке. Потом вспоминаешь, что в твоем холодильнике недавно мышь повесилась и набираешь в супермаркете целую тележку всякой снеди. Ты никому не звонишь и не отправляешь никаких писем. Хотя, вроде как, собирался. Ты уже совсем взрослый (все-таки двадцать один год), но саке до этого дня не пробовал ни разу. Как-то так случилось. Напиток обжигает горло, и ты глухо кашляешь, прижимая к губам запястье. Опьянение наступает очень быстро, поскольку в твоем желудке пусто и ты глотаешь огненную жидкость залпом — как будто боишься передумать. Трудно понять, чего больше во взгляде Короро: жалости или укоризны. Пьешь ты, сидя на ступеньках крыльца. Там же и засыпаешь, уткнувшись носом в собственные колени. И, наверное, именно алкоголь виноват в том, что тебе снится чертовски странный сон, который ты наутро помнишь до мельчайших подробностей. Тебе, вообще-то, довольно часто снятся цветные сны («Это потому что ты так и не вырос, братик,» — со смехом говорит Пирика), но такой... реальный — впервые. Там, во сне, ты тоже сидишь на ступеньках крыльца, перед входной дверью, а Пирика стоит за твоей спиной. Вы оба смотрите вдаль и оба видите, как когда-то, огромное поле кувшинок, которое начинается прямо от вашего Домика и продолжается в бесконечность. И кажется, что вы последние люди в этом мире, и это счастье, потому что вас все-таки двое. На самом деле, ты ведь очень боишься одиночества. И так истово любишь своих друзей, наверное, именно поэтому. Ты, не раздумывая, жизнь бы за них отдал. За них и за Пирику. Она делает несколько шагов вперед (ты слышишь, как скрипят под ее ногами доски) и кладет руки тебе на плечи. Ты улыбаешься во сне, потому что именно этого прикосновения теплых ладоней тебе и не хватало для полного счастья. — Я очень не хотел, чтобы ты уходила. Только не знал как об этом сказать, чтобы правильно вышло, — произносишь, словно извиняясь, и тут же чувствуешь, как пальцы твоей маленькой сестренки чуть сильнее сжимают плечи. — Ты ведь не всерьез тогда?.. Ну, про самопожертвование и многоквартирный дом... Ты не можешь по-настоящему обо всем этом мечтать. Пирика не отвечает, но ты принимаешь ее молчание за знак согласия. И на душе сразу же становится легко-легко. Кажется, что тебе на самом деле снова пять лет. — Я понимаю, сестренка, что здесь не очень-то весело, — ты обводишь рукой пространство перед собой. — Но мы же об этом мечтали. Пирика опускается на колени за твоей спиной, и ты затылком чувствуешь теплое дыхание. Ее тело как-то неправильно ощущается через два слоя одежды, но ты не обращаешь на это внимания. Руки сестры по-прежнему сжимают твои плечи — может быть, чуть сильнее, чем нужно — ты знаешь, Пирику тоже переполняют эмоции. У вас одно счастье на двоих, одна великая цель, одна дорога. Ты не можешь даже представить, какой бы была твоя жизнь, если бы не было Пирики. Больше того: не хочешь представлять. — Ты только не уходи, сестричка, хорошо? Что я делать-то буду без тебя? *** Утром ты стоишь перед зеркалом без рубашки, и на твоих плечах отчетливо видны красные отпечатки чужих ладоней. *** Твой дар позволяет тебе говорить с бесплотными духами, но единственный бесплотный дух, который обитает в Домике-на-болоте — это Короро. Ты не обсуждаешь с ней то, что произошло ночью. И ни о чем не спрашиваешь, хотя, наверное, стоило бы. Утром она приносит тебе — прямо на крыльцо — чашку холодного зеленого чая и отводит взгляд, когда ты, горестно постанывая, начинаешь разминать затекшую за ночь спину. Сегодня тебе хочется позвонить кому-нибудь из друзей (лучше, конечно, чтобы это был Йо) и рассказать все — на тебя странно действует второе в твоей жизни похмелье. Но для этого нужно ехать в город, а у тебя очень много работы. И в этом нет ничего удивительного: ты ведь очень занятой человек. Эта мысль совершенно неожиданно поднимает настроение. В полдень ты перебираешь мотор трактора, насвистывая веселую песенку. Плечи болят, точно ты умудрился обгореть на солнце, но тебе на это совершенно наплевать. Закончив с трактором, ты принимаешься за рассаду. Потом заделываешь дыру в старой деревянной изгороди, смазываешь петли калитки, чтобы меньше скрипела, подметаешь крыльцо, вкручиваешь новую лампочку в светильник возле входной двери и даже заменяешь проржавевший кусок трубы в оросительной системе. Кажется, за день ты выполняешь добрую половину заданий, которые старательно откладывал на потом последние несколько месяцев. Когда ты заканчиваешь работу, небо уже совсем темнеет, и тени накрывают ферму непрозрачным платком. Ты идешь в дом, достаешь старенький приемник (в Домике-на-болоте нет телевизора, но есть радио — правда, в плохую погоду оно не работает) и долго ищешь на радиоволнах «что-нибудь забавное». Твое состояние в последние дни слишком похоже на глубокую депрессию, и это напрягает. Хорокеу Юсуи не герой сопливой мелодрамы. Не какой-нибудь эмоциональный школьник, из тех, кто плачет в туалете и вскрывает себе вены ножом для резки хлеба. Глубокие депрессии — это не про тебя. Ты мужчина и ты уже взрослый. Тени бродят по всему дому, и даже шипение радиоприемника не заглушает скрип старых половиц. Пока они не приближаются к тебе, предпочитая наблюдать из углов комнаты. Но когда-нибудь тени решатся. И ты не хочешь знать, что они тогда сделают с тобой. В последний месяц перед своим уходом Пирика часто говорила, что слышит по ночам, как кто-то скребется в окно. А однажды она попросила тебя взять фонарь и спуститься в подвал, наотрез отказываясь отвечать на вполне резонный вопрос «зачем». В подвале не оказалось ничего подозрительного, и твое окно тени совершенно не интересует, но шаги в ночной тишине ты слышишь тоже. И взгляд в спину — внимательный, изучающий, пронизывающий до самых костей — замечаешь. В Домике-на-болоте происходит что-то странное. Когда Пирика говорит тебе об этом, ты резко перебиваешь ее: «Хватит!» — и уходишь в соседнюю комнату. В тот вечер ты засыпаешь под песню о мечтах и свободе, и это очень символично, честно говоря. Засыпаешь прямо на полу, практически в позе эмбриона, поэтому утром у тебя опять будет болеть спина. Кажется, ты приобретаешь идиотскую привычку засыпать в неподходящих для этого местах.