Дом, в котором живут тени

*** В темноте ты не видишь лица Пирики, но почему-то уверен, что она смотрит на тебя с укоризной. Совсем как Короро. Ты вообще часто замечаешь, что две самые главные женщины в твоей жизни поразительно похожи. — Опять ты мне снишься, сестричка. Не надо больше. Наверное, оттого, что ты смотришь на нее снизу вверх, Пирика кажется выше ростом. Ее длинные волосы темным облаком окутывают фигуру и ты, чуть приподнявшись на локте, тянешь вверх руку, чтобы коснуться их. Но твоя маленькая сестренка отступает на шаг, ускользает. Ты разочарованно вздыхаешь, но почти сразу же твои губы вновь растягиваются в улыбке. — Почему ты на меня так смотришь? Я опять какую-то глупость сделал, да? В твоих снах Пирика все время молчит, и ты даже не знаешь, может ли она вообще тебе ответить. Это показалось бы странным, если бы речь шла о реальности, но здесь, во сне, ты почему-то уверен, что именно так и должно быть, что все правильно. Пирика слушает тебя — вот что действительно важно. Она слышит каждое твое слово, и вы снова мыслите на одной волне. В глубине души ты понимаешь, почему видишь эти сны. Через них в твое сознание прорываются мечты и страхи, чувство вины, горечь потери — все то, что ты пытаешься задавить в самом себе днем, в реальности. Еще тебе кажется, что к происходящему имеют отношения тени, живущие в Домике-на-болоте. Странно, что ты их по-прежнему не боишься. Опираясь на локти, ты приподнимаешься, улыбаясь все так же доверчиво и беззащитно. — Сестричка, я, кажется, с ума здесь один схожу, — и это не просто слова. — Возвращайся. Тебе ведь, наверное, тоже плохо. Без меня. Положа руку на сердце, в последнем ты совсем, совсем не уверен. Но надежда — она ведь такая упрямая, даже упрямее, чем Пирика. А от мысли, что твое страдание имеет односторонний характер становится совсем тошно. Когда Пирика, как и в прошлом сне, опускается возле тебя на колени, ты не пытаешься снова прикоснуться к ней, хотя очень хочется. Несмотря на то, что твои глаза уже почти привыкли к темноте, фигура твоей маленькой сестренки по-прежнему остается однотонным чернильным пятном, как будто вся она соткана из теней. Ты закрываешь глаза, потому что от зрения, в данном случае, мало толку. И когда к твоим сухим, вечно обветренным губам прикасаются горячие тонкие пальцы... в этом нет ничего неправильного. — Я тебя очень-очень люблю, — произносишь беззвучно, и она знает, что именно ты говоришь. Ее ладонь скользит по твоей коже от пупка вверх, к ребрам, и, хотя прикосновение обжигает, у тебя не возникает желания отстраниться. Куртка расстегнута, и происходящее с каждой секундой все меньше и меньше кажется нормальным. Но когда ты поднимаешь руку, чтобы — не отстранить, нет — проверить, насколько реален этот безумный сон, Пирика с неожиданной силой, до боли сжимает твое запястье. И останавливается. — Только не уходи, — слова вырываются сами собой, ты не успеваешь их как следует обдумать. — Сестричка, не уходи... Самым краешком сознания ты понимаешь: происходит что-то действительно страшное. Твои глаза по-прежнему закрыты, и ты вслепую пытаешься перехватить руки Пирики. И все равно, что она будет делать с тобой, только бы никогда не наступало утро. Но Пирика исчезает, и сон заканчивается. *** Еще не рассвело, но небо на востоке уж окрашивается в теплые тона, а значит появления солнца ждать недолго. Почти все окна Домика-на-болоте выходят на восток, поэтому за рассветом наблюдать очень удобно — тебя, конечно, трудно назвать особым ценителем прекрасного, но и сказать, что ты ему совсем чужд, тоже нельзя. Лежать на полу холодно. Твоя куртка расстегнута, и кожа на груди и животе покрывается мурашками. Ты проводишь ладонью по лицу, и почти вздрагиваешь от контраста горячего лба и холодных пальцев. Может быть, то, что происходит с тобой ночью — это и есть реальность? В твоей жизни не осталось ориентиров, которые могли бы помочь ответить на этот вопрос. *** Тебе приходит в голову мысль уехать на несколько дней из Домика-на-болоте. В принципе, ты можешь себе это позволить. На самом деле, это отличная идея — устроить себе маленькие каникулы. Совсем маленькие: добраться до ближайшего города, снять комнатенку в самом дешевом мотеле и несколько дней самозабвенно предаваться ничегонеделанию. В принципе, это должно помочь определить, на самом ли деле ты сходишь с ума или проблема в чем-то другом. Ты решаешь так, и никуда не едешь. День наполнен обычными трудовыми хлопотами: с утра ты занимаешься своей плантацией, которая за три года разрослась до довольно приличных размеров, после полудня затеваешь уборку в комнатах домика (во всех, кроме комнаты Пирики), а ближе к вечеру вновь возишься с трактором (еще утром ты заметил, что свечу зажигания пора заменить). Несмотря на все твои старания, выглядишь ты, очевидно, не как человек, у которого все в порядке. Короро беспокоится, это заметно — она всегда начинает суетиться, когда обеспокоена — вертится вокруг, все время пытается помочь. В конце концов, ты откладываешь в сторону гаечный ключ, проводишь ладонью по лбу, вытирая пот и пачкая кожу машинным маслом, и говоришь просто, бесхитростно: — Мне сегодня странный сон приснился. Короро смотрит встревожено и непонимающе. На тебя вдруг накатывает сильнейшее ощущение дежа вю, и вспоминаются первые дни после ухода Пирики, когда ты безвылазно сидел в домике и часами бездумно пялился в пространство, как сумасшедший. И ты не рассказываешь ей, что именно тебе снилось. Снова. «Нужно уехать куда-нибудь далеко,» — внезапно понимаешь ты. Не в ближайший городок, а действительно далеко: в другую страну или даже на другой край света. Собрать все деньги, что есть, и купить билет на самолет... да, хоть до Китая. Навестить Рена и Джун — поместье семьи Тао, в котором мертвых в десятки раз больше, чем живых, тебе почему-то сейчас кажется гораздо менее пугающим, чем Домик-на-болоте. Днем тени обычно спят. В домике тихо, и эта мертвая тишина давит на психику ничуть не хуже, чем скрип старых половиц. Сегодня ты решаешь остаться ночевать возле трактора, под навесом. Еще засветло выносишь спальный мешок и прихватываешь с кухни плошку с рисом и немного хлеба — свой будущий ужин. После заката тени, как правило просыпаются, и тебе не хочется случайно столкнуться с одной из них в доме. В твоем сознании по-прежнему нет ни малейшего страха перед тенями. Но если однажды ты увидишь темный силуэт своей маленькой сестренки, и это будет реальность, а не сон, может произойти что-нибудь странное. Например, ты можешь разбить себе голову о стену. В воздухе пахнет сыростью, свежестью, как перед дождем, и, вместе с тем — машинным маслом и бензином. Смесь резких запахов щекочет ноздри. Ночью, лежа в спальном мешке, ты считаешь звезды. На небе ни облачка, а зрение у тебя очень острое, поэтому подсчет можно вести практически бесконечно. Правда, половину неба от тебя закрывает край навеса, но и это не страшно. Зачем тебе целая бесконечность? Половины будет вполне достаточно. Ты успеваешь насчитать одну тысячу двести семьдесят три звезды. И, засыпая, думаешь о глазах Пирики, которые когда-то сияли так ярко, что могли бы осветить всю Вселенную. *** В эту ночь ты можешь только говорить. — Привет, — произносишь на выдохе, чуть слышно. — Почему так темно? Спрашиваешь, и тут же сам находишь ответ: темно, потому что твои глаза закрыты. Веки слиплись намертво. Будто кто-то сшил их толстыми нитками. Тебе хочется убедиться, что это не так, что с веками все в порядке, но почему-то не хватает сил поднять руку. Ты не можешь прикоснуться к собственному лицу. — Так и должно быть?.. Слушай, я все равно знаю, что ты здесь. Почему бы не ответить? В твоем сне нет запахов и почти нет цветов и звуков. Твой голос — вот все, что заполняет абсолютно черную, бесконечно огромную Вселенную. И тебе, наверное, стало бы страшно, если бы не слепая, совершенно необоснованная вера в то, что одиночество — это только иллюзия. Ты не можешь знать наверняка, но веришь, что, как и раньше, твоя маленькая сестренка здесь, рядом. Пирика или то существо, которое для тебя ей стало. В общем-то, сейчас разница почти не важна. — Зачем ты это со мной делаешь? — временно оставляешь попытки привести в движение непослушные руки и расслабляешься; считаешь собственные вдохи и выдохи. Лежать вот так, в абсолютной темноте, не имея возможности пошевелиться, не то, чтобы неприятно. Пожалуй, правильнее будет сказать: странно. Непривычно и немного нервирует. С другой стороны, при таком раскладе с тебя автоматически снимается ответственность за все, что может произойти. Даже если случится что-нибудь совсем уж из ряда вон выходящее, в этом не будет твоей вины. Пусть в этой игре правила устанавливаешь не ты — в принципе, в этом нет ничего плохого. — Я хочу открыть глаза, — спокойно просишь ты, мимолетным движением облизывая сухие губы. — Пожалуйста, сестричка. Разреши мне. Я тебя не видел уже целую вечность. Ты твердо решаешь для себя еще накануне утром, что сегодняшний сон не закончится так же, как предыдущий. Тебе должно хватить сил — душевных, в первую очередь — удержать Пирику, не дать ей вновь исчезнуть. Ведь неизвестно, почему она приходит каждую ночь, почему обнимает своими тонкими руками, почему прикасается... как-то совсем не по-родственному. Нет никаких гарантий, что однажды теням не наскучит с тобой играть — тогда Пирика приходить перестанет, и останется только смириться с тем, что она отправилась в свою «жизнь-как-у-всех». А ты точно знаешь: на то, чтобы искренне радоваться исполнению ее новой, неправильной мечты, у тебя душевных сил не хватит. Никогда. Цветов нет, запахов нет, звуков почти нет, но тело не потеряло общей чувствительности. Ты знал с самого начала, что этот твой сон снова будет полон неправильных прикосновений, но подсознательно все равно оказываешься к ним не готов. Спиной ты чувствуешь твердую опору, обнаженной кожей рук — гладкость ткани, из которой изготовлен спальный мешок, а по щекам твоим мягко скользят подушечки теплых пальцев. Тонких длинных пальцев с короткими, неровными, словно бы обломанными ногтями. Они заставляют трепетать твои веки, очерчивают линию скул, спускаясь по коже щек ниже, к основанию челюсти, а затем вновь поднимаясь — к губам. Легкое надавливание на нижнюю губу заставляет тебя чуть приоткрыть рот. — Ты не Пирика, — снова понижаешь голос до шепота, и тень своими чуткими пальцами должна ощущать каждое произнесенное тобой слово. — Не настоящая Пирика, по-крайней мере. Что ты вообще такое? Пальцы исчезают, и тебя целуют в губы. Не так, как влюбленные девочки целуют мальчиков, но и не так, как сестры целуют своих братьев. Глубоко, почти жестко, но спокойно. В голове не находится подходящего сравнения. Это не похоже ни на один из поцелуев, случавшихся в твоей пока еще не слишком-то долгой жизни. Не то, чтобы ты мог похвастаться гигантским опытом, но тебе ведь уже двадцать один. А девственником ты перестал быть в семнадцать. Из тебя медленно и умело — безупречно с технической стороны — вытягивают душу. И нельзя даже отвернуться. Нет никакой возможности разорвать контакт губ, поэтому остается только его продолжить. Ты не то, чтобы поддаешься — просто принимаешь изменения в правилах игры. Тень знает, как тебе нравится целоваться. Все, что она делает с тобой, совершенно в своей правильности. Она играет на твоих обнаженных нервах, как на рояле, исполняя известную всему человечеству и хорошо знакомую лично ей пьесу. Без эмоций, без вдохновения, но профессионально. Возбуждение, темное и мучительное, накатывает волнами, постепенно, поэтому сознание остается ясным и кристально чистым. Соприкасаются только ваши губы. И этого достаточно. Вполне. Этот сон обрывается внезапно.