Сказка для Василисы

Что-то стукнуло в слуховое окно. Девочка, спавшая на чердаке, заворочалась и приподняла голову с подушки. «Что ещё за фокусы?» — сонно нахмурилась она и уже хотела укрыться одеялом с головой, когда вдруг заметила за стеклом, в предрассветных сумерках, размытую тень, плескавшуюся во влажном воздухе. «Это что, птица? Почему она не улетает?» Откинув одеяло, Лисель прошлёпала босыми ногами к чердачному окну и налегла на створки. После долгой зимы рама подавалась тяжело, со скрипом. Лисель нажала сильнее — и едва не вывалилась наружу. Испуг в одно мгновение согнал остатки сна, а через распахнутое окно потянуло прохладным воздухом, запахами влажной земли, прошлогодних листьев, первых дождей, пробуждающегося леса. Издалека послышалось ещё робкое птичье пение, но его тотчас заглушил резкий, гортанный вскрик, раздавшийся над самой головой Лисель. Вздрогнув, девочка подняла голову. За окном — совсем близко, только руку протяни — порхала голубая сойка. Чёрный глаз её косил на Лисель будто укоризненно, с придиркой: чего, мол, так долго? — Какая ты красивая, — восхитилась Лисель и потянулась к сойке: лесные птицы, прилетавшие к человеческому жилью, иногда садились ей на руку. Но та, отпрянув от протянутой руки, вспорхнула на яблоню возле дома — такую высокую, что осенью яблоки осыпались на крышу, а Лисель могла рвать их прямо с чердака: одна из веток выросла совсем близко к слуховому окну. На ней и сидела теперь сойка, глядя на девочку с хитрым блеском в глазах: попробуй, мол, поймай. «Хорошо же», — подумала Лисель и, высунувшись в окно, ловко повисла на яблоневой ветви: этот трюк она проделывала нередко. Теперь только подтянуться, закинуть ногу на ветку — и вуаля. Устроившись верхом, девочка вновь поманила к себе птицу. Сойка смерила её насмешливым взглядом, тотчас сорвалась с ветки и с задиристым чириканьем унеслась в сад. — Да что ж такое! — воскликнула Лисель и в сердцах ударила кулачком по ветке. Она спешно добралась до ствола и, царапая ноги, руки и щёки, спустилась вниз. Глаз не хватало, чтобы толком присматриваться, куда ногу ставишь, и в то же время следить за полётом сойки. Та уже затерялась среди садовых деревьев. «И где теперь её искать?..» —подумала Лисель, вглядываясь вдаль. Ещё не прогретая земля холодила босые ступни, сорочка отяжелела от мороси, ветер ерошил растрёпанные со сна волосы. Девочка с тоской оглянулась на спящий дом, но любопытство оказалось сильнее, и Лисель, зябко обхватив себя за плечи, пошла вперёд: не останавливаться же на полдороге. В конце концов, не каждое утро в окно стучится голубая сойка. В сказках такие птицы бывали посланницами фей. Сад колыхался за домом сплошным белым облаком, лепестки подрагивали на лёгком утреннем ветру, и вишнёвые деревца стояли, окутанные ими, как паром. Запах разливался далеко за пределы сада. Лисель вдохнула его полной грудью и почувствовала, как просыпается — вся, каждой косточкой. Осторожно отведя в стороны опушённые цветами ветви, девочка шагнула под белоснежный свод. Тонкий звон разлился в воздухе, на самом краешке слуха, — словно она задела невидимую струну. Ей вдруг почудилось, что вишни, высаженные неровными рядами, выстроились в аккуратную аллею. Деревья приветливо качали ветками, и Лисель пошла сквозь белое облако, не замечая влажных комьев земли, липнущих к ступням. Сладкий запах цветущей вишни нёс её, как река, и Лисель запоздало подумала, что весна уже вернулась из-за моря. Всё это было так странно, как будто во сне: и голубая сойка, и вишни, распустившиеся за ночь, и едва уловимое чувство пробуждения. Здесь, в облаках вишенного цвета, почти не ощущалось холода, и хотя птица давно скрылась из виду, девочка всё продолжала идти, как будто на чей-то голос. Это тихое бормотание становилось всё ближе, и, вынырнув из-под очередного цветочного облака, Лисель увидела у соседней вишни свою кузину. Сложив ладони лодочкой вокруг одной из веток, Нора что-то мурлыкала себе под нос, но слов было не разобрать. — Нора? — окликнула её Лисель. Кузина резко обернулась и застыла, спрятав руки за спину. — Лисель? Что ты тут делаешь в такую рань? — Ищу голубую сойку, — ответила девочка так просто, будто с погони за странными птицами начиналось каждое её утро. — Какую ещё сойку? — Голубую, как в сказках. Агнет ведь рассказывала тебе сказки? Это птицы фей, помнишь? Нора тяжело вздохнула и, опустив глаза, принялась расправлять складки на платье. — Сказки — это сказки, Лисель. — Но ведь она правда ко мне прилетела! Неужели ты её не видела? Она должна быть где-то здесь, я знаю. Поищи со мной? — Сказки — это сказки, — повторила кузина. — Ты не замёрзла? — Нет... ну, может, немного... какая разница! Сама-то чего не спишь? Я слышала, ты что-то бормотала вишням. В ответ на её слова девочка выпрямилась и скрестила руки на груди, становясь прежней заносчивой Норой. — Мама попросила меня ухаживать за вишнями в саду. Я проверяю, не побило ли ветки морозом, убираю омертвевшие и подвязываю подраненные. И, может быть, иногда напеваю что-то себе под нос. У тебя, наверное, уши замёрзли, раз ты толком не расслышала. — Так ты правда не видела сойку? — упавшим голосом спросила Лисель. — Тебе не кажется, что ещё рановато для соек? Лисель вдруг стало очень холодно. Отвернувшись от кузины, девочка побежала к дому, но споткнулась о какую-то корягу и, не удержав равновесие, с разбегу грохнулась на мокрую землю. — Ты цела? — спросила подбежавшая Нора. — Твоя мама мне голову оторвёт, — заныла Лисель, потирая ушибленную ногу. — Ещё бы: этакая замарашка! Представляю, какую трёпку она тебе задаст. — Ах так! — Лисель дёрнула кузину за ногу, и та повалилась на землю рядом с ней; на платье тотчас налипли комья грязи. — На себя посмотри: какова грязнуля! — Что тут за шум? — выглянула с крыльца Агнет. — Нора, Лисель! На кого вы похожи?! — Мама, это она меня в грязь толкнула, — пожаловалась Нора. — А ну обе мыться! Бегом! Нора тотчас поднялась с земли, гордо отряхнула платье и, поджав губы, скрылась за спиной матери. Агнет покачала головой; всё это время она не сводила глаз с Лисель. — Посмотри на себя... мало что чумазая, ещё и в одной сорочке. Воды на вас грей — не нагреешься, а ещё стирать. Сама в грязи по уши и сестру измазала, как есть уличный мальчишка. — Что плохого в том, чтобы быть как мальчишка? — пробормотала Лисель. — Взять хоть Текери... — Если ты про того оболтуса, который с дудкой по дорогам шляется, оттого что кормить его нечем, то я слышать ничего не хочу. Кто-то подошёл к Лисель сзади и, наклонившись, тепло коснулся её плеча. Девочка взглянула через плечо и тотчас улыбнулась сквозь слёзы. Это был Норберт, родной дядя, после смерти матери забравший её в собственную семью. — Тише, Агнет. Она же замёрзла совсем. Беги в дом. — Ты посмотри, в каком она виде, Норберт! — Я вижу, что ей нужна тёплая ванна и сухая одежда, а прочие вопросы могут и подождать. И потом, сегодня равноденствие. Не будем ругать детей в праздник, — и он ласково погладил племянницу по голове. — Давай, топай. Только оказавшись в сенях, отгороженная от гнева тётушки тяжёлой дверью, Лисель поняла, как она на самом деле испачкалась и продрогла. Ноги точно одеревенели от налипшей на них земли, в волосах запутались кусочки яблоневой коры, а сорочка насквозь промокла. Нора, стоявшая у печи, оглянулась. — Воду себе сама нагреешь, вон второе ведро стоит. — Как будто ты не могла его сразу на печь поставить, — вздохнула Лисель. — А не надо было меня за ногу дёргать! — Сама виновата: чего дразнилась! — Лисель, Нора, — Норберт никогда не говорил громко, но под его взглядом обе девочки вмиг присмирели. — Я не хочу, чтобы под крышей моего дома ссорились в праздник. Приведите себя в порядок и помогите Агнет с приготовлениями. Девочки кивнули.

***

К вечеру небо нахмурилось, от реки потянуло прохладой. Чёрный ветер пригнал стаи туч. Где-то в глубине их посмеивался молодой гром; за рекой полыхали первые весенние молнии. Сухая гроза шла вокруг селения, и, хотя дождя не было, извилистые улочки быстро опустели. До темноты было ещё далеко, когда Агнет закрыла ставни: здесь боялись грозы. «А мама всякую погоду любила, — вспомнилось Лисель, — и ничего не боялась: ни гроз, ни волков, ни половодья. И так часто пела... Текери ей бы понравился». Она как раз заканчивала уборку в сенях, когда в дверь постучали. — Разве мы ждём гостей? — вслух удивилась девочка, но в равноденствие принято приглашать к столу всякого, кто бы ни заглянул на огонёк, и Лисель распахнула дверь. На пороге стояла высокая женщина в дорожном плаще с капюшоном. В сумерках ненастья её тёмный силуэт показался Лисель удивительно чётким; складки плаща походили на застывшие зелёные волны. Лисель вскинула голову, чтобы заглянуть в лицо нежданной гостье, и в этот миг очередной порыв ветра сорвал капюшон с головы женщины; тёмная медь волос рассыпалась по плечам. Вспышка молнии высветила половину её лица, и Лисель показалось… — Мама, ­— выдохнула она, понимая, что это не может быть правдой. Незнакомка улыбнулась, подавшись вперёд, в полотно света, расстеленное тусклой сенной лучиной. На Лисель глянули тёмно-зелёные глаза, цветом и впрямь как материнские. Но Селена всегда смотрела очень тепло; глаза же гостьи оставались холодными, даже когда она улыбалась. — Твоя мать была красавицей, каких поискать, — заговорила незнакомка, поправляя волосы — тёмные, намного темнее, чем у матери Лисель; они лишь показались девочке золотистыми в отблеске зарницы. — Увы, я не она. Хотя когда-то мы с ней были очень близки... Что же ты не приглашаешь меня войти? — Вы её знали? — с трудом выговорила Лисель. — С кем ты там говоришь? — спросила Агнет, проходя в сени. — Кто это к нам пожаловал? — она прищурилась, разглядывая фигуру в дверях, и вдруг замерла, как громом поражённая. — Д-добрый вечер, — вымолвила она, силясь улыбнуться, и вдруг затараторила: — Лисель, что же ты не приглашаешь гостью в дом? Входите, милости просим; вы как раз к ужину. Лисель, сбегай в кладовую за медовым пирогом, да скажи Норберту, пусть принесёт из погреба кувшин молока. Свежее, вечерней дойки, — она вновь обратилась к гостье. — Позвольте, я помогу вам снять плащ. Лисель попятилась в кухню. Никогда на её памяти Агнет ни с кем не говорила так любезно. Голос тётушки всегда звучал тревожным колоколом, и стоило кому-то рассердить её, об этом тотчас узнавали на другом берегу реки. Даже со сборщиком налогов она была куда менее обходительна и настороженно суха. Что за гостья пожаловала к ним незваной? Как во сне, она проплыла через кухню, на ходу попросив дядю достать молока, и лишь в кладовой, шаря взглядом по высоким полкам, пришла в себя. Нежданная гостья, пожаловавшая под их кров в вечер весеннего равноденствия, говорила так, будто и впрямь знала Селену. «Интересно, кто она такая? Не могу вспомнить, чтобы мама рассказывала о ком-то вроде неё... И всё же, если они были знакомы... — размышляла Лисель, взбираясь на скамейку, чтобы дотянуться до полки с пирогом, — я бы очень хотела поговорить с ней о маме». Пирог оказался тяжёлым. Осторожно приподняв тарелку с ним обеими руками, Лисель начала было слезать, но тут скамейка под ней зашаталась. «Я упаду, и Агнет меня к потолку подвесит!» — мелькнуло в голове у девочки, и она уже зажмурилась в ужасе, когда что-то тёплое подхватило её под спину и удержало на ногах. Прижимая к себе блюдо с пирогом, Лисель сползла со скамейки. В висках стучало. — Эй, ты в порядке? — Нора, застывшая в дверях, смотрела на неё ошалело, как на призрака. — В п-порядке, — пробормотала Лисель. — Мне показалось, ты падаешь. — Мне тоже... Нора скрестила руки на груди: — А если с тобой всё в порядке, то чего ты тут копаешься? Мама рвёт и мечет, что на столе всё ещё нет пирога. — Что же ты его не принесла? — Вообще-то меня за тобой и послали. Лисель вдруг понизила голос: — Нора, я... не знаю, что это было. Я правда чуть не упала. Должна была упасть, но меня как будто кто-то подхватил. Ей показалось, что на лице кузины отразилось любопытство, но та вдруг рассмеялась: — И кто, интересно? Кобольд? Пойдём уже, пока мама сама не пришла выяснять, в чём тут дело. Тогда ты от неё точно получишь. Гостья уже сидела за столом, на самом почётном месте. Под плащом у неё оказалось травянисто-зелёное платье: такое длинное, что мыски туфель едва выглядывали из-под подола. Норберт наполнял её чашку молоком из пузатого глиняного кувшина с запотевшими стенками, Агнет доставала из печи горячий кроличник, радостно щебеча последние деревенские новости. По её словам выходило, будто в селении не жизнь, а сказка: озимые ярко зеленеют из-под сошедшего снега, наливаются силой клейкие почки ольхи и берёзы, лёд по реке мирно сошёл в эту весну. На веснушчатом лице незнакомки вспыхивала и гасла сдержанная улыбка. — А вот и пирог, — просияла Агнет, заметив племянницу. — Лисель, ну, что ты стоишь? Садись скорее к столу, не томи гостью. Лисель забралась на лавку. Ужин прошёл для неё, как в тумане. Вокруг все шутили и смеялись, ели и пили, даже обычно молчаливая Нора словно оттаяла, стоило гостье похвалить её платье. Только Лисель сидела как на иголках, втайне надеясь, что ей, может быть, удастся улучить минутку, чтобы расспросить незнакомку о Селене; заговаривать об этом при всех девочке не хотелось. К еде она почти не притронулась, но этого никто не заметил: все были увлечены рыжеволосой гостьей, наперебой делились с ней своими радостями и тревогами, и та благосклонно кивала, слушая. От волнения Лисель сжевала только горячую булочку с сыром и запила её половиной кружки молока. «И чего они так с ней носятся? Может, это какая-то знатная дама? Впрочем, с чего бы кому-то из знати заходить к нам в гости?» Девочка ещё раз оглядела незнакомку. Наряд её и впрямь был не чета их с Норой платьишкам. Удивляла не только ткань — как будто блестящая, но и сама работа: тут явно приложила руку искусная швея. «Кто бы она ни была, мне нужно поговорить с ней», — решила Лисель. После трапезы они ещё некоторое время посидели за столом, продолжая беседу, а затем гостья вдруг сладко потянулась. — И верно, час поздний, — спохватилась Агнет, поднимаясь. — Я приготовлю вам постель. Норберт принялся убирать грязную посуду, а Нора, подсев ближе к гостье, вдруг спросила с волнением: — Можно мне заплести вам волосы? Они такие красивые… И незнакомка согласилась. Повернувшись спиной к Норе, она встряхнула головой и вдруг обратилась к Лисель: — Не хочешь помочь кузине? Я уверена, в четыре руки вы лучше справитесь. У Лисель перехватило дыхание. Весь вечер она ждала, когда загадочная гостья обратит на неё внимание, и вот, наконец-то. Девочка сползла с лавки и подсела к Норе. Кузина неохотно подвинулась. Плести колоски они начали почти одновременно, но у Норы выходило быстрее и аккуратнее. Видно, сказывалась привычка: Нора носила длинные волосы и каждое утро заплетала их в причудливые косы. В отличие от кузины Лисель обычно ходила растрёпанная, что, впрочем, вовсе ей не мешало: волосы девочки не доставали даже до плеч. Спустя несколько минут, устав от борьбы с непослушными завитками гостьи, Лисель, наконец, собралась с духом и негромко спросила: — Так вы правда знали мою маму? — Знала когда-то, — отозвалась та. — Но это было очень давно, до твоего рождения. — А какой она была тогда? Но гостья будто и не услышала её. Едва повернув голову в сторону Норы, она вдруг спросила: — Какая интересная у тебя подвеска. Можно взглянуть поближе? Эту подвеску — медный четырёхлистник — сама Лисель видела только мельком: Нора обычно прятала её под воротником платья. Однако в ответ на просьбу незнакомки кузина вдруг сама потянулась к вощёному шнуру на шее и, лишь коснувшись украшения, отдёрнула руку. — Нельзя, — отрезала она, поправляя воротник. — Простите, я никому её не показываю. Незнакомка хотела сказать что-то ещё, но её перебил голос Агнет: — Постель готова. Девочки, поможете гостье устроиться на ночлег?

***

Лисель разбудил лунный луч. Пронизав стекло слухового окна, он заскользил по гладкой, как ледовая дорожка, раме, оттолкнулся от неё и, сверкнув в воздухе, упал точно на щёку спящей девочки. Ещё не проснувшись, Лисель потянулась было смахнуть его, но луч увернулся от её руки и побежал по ресницам, отчего веки девочки, наконец, задрожали, пропуская немного света. Сонно моргая, Лисель приподняла голову с подушки. Конечно, она не помнила, как уснула, уронив голову на колени незнакомки, как Агнет, ахая и причитая, молила ту не гневаться (а незваная гостья только улыбалась) и как Норберт на руках отнёс её, спящую, на чердак и бережно устроил в гнёздышке из перины и одеяла. Она лежала в кругу серебряного света, и темнота, подползавшая с чердачных углов, обступала её с трёх сторон, но в этой темноте совсем не было — да, казалось, и быть не могло — ни печали, ни страха. Молчаливая, она принимала девочку, ничего не спрашивая и не ожидая, и Лисель протянула к ней руку. Луч будто этого и ждал. Он петлёй свернулся на указательном пальце девочки, потянул её в сторону окна. Выскользнув из-под одеяла, Лисель прильнула к стеклу. По аллее стройных, как белые факелы, вишен, отводя от лица хрустальные в лунном свете ветви, ступала незваная гостья. Вновь расплетённые волосы тёмными волнами спадали ей на плечи; плащ колыхался, сглаживая шаги, и на мгновение Лисель почудилось, что незнакомка плывёт, едва касаясь земли. Но серебряный луч снова зазмеился вкруг пальца, и наваждение схлынуло. Девочка откинула крышку люка и, как была, босиком, в одной сорочке, бесшумно спустившись по приставной лесенке в сени, юркнула наружу. Ночной холод обрушился на неё сплошным потоком, руки по локоть покрылись гусиной кожей. Лисель поёжилась, отступила к дышащему печным теплом дому, но тут из-за очередного облака вышла луна, круглая и белая, как яблоко. Один за другим лунные лучи заструились по плечам девочки, причудливо переплетаясь, и, не успела Лисель и глазом моргнуть, как её от воротника до пят укрыла мантия серебряного кружева: тонкая, как паутина, и тёплая, как лисий мех. То там, то здесь в сплетениях нитей вспыхивали и гасли искры, точно от бенгальских огней. Лисель ещё удивлённо смотрела на свою руку, где рукав мантии плавно переходил в такую же кружевную перчатку, а вечерняя роса на едва проклюнувшейся, совсем нежной траве, вспыхнула лунной дорожкой, приглашая девочку сделать шаг, а за ним другой, и третий... Лунный луч, дорогим перстнем сверкая на пальце, тянул её всё вперёд и вперёд, сквозь вишнёвый сад, тихим звоном разлившийся в дрожащем воздухе весенней ночи, и дальше, к лесу и в лес. Ночь пахла травами: целебными стеблями, ещё не пробившимися сквозь мёрзлую землю на звон солнечных ключей и весеннего ветра. Разрезая её, как нос корабля — волны, Лисель боялась ощутить под ногой раздавленную былинку. Она шла через просыпающийся, приветливо шелестящий лес вслед за таинственной незнакомкой; лунные лучи золотили зелёный плащ женщины, не давая той скрыться из виду, но стоило ступить в пятно света Лисель — и девочка таяла в нём, как снег на огне. Не раз незнакомка оборачивалась, точно почувствовав её взгляд, пристально всматривалась в ночь, пронизанную лунными струнами и оттого совсем не тёмную и не страшную, и тогда девочка замирала, не успевая отступить в тень. В первый раз она едва не вскрикнула: незваная гостья смотрела прямо на неё, но не видела Лисель, словно лунная мантия укрывала её не только от холода, но и от глаз. Всё же девочка старалась ступать осторожно: ей казалось, что стоит запнуться о корень дерева, и волшебство лунной ночи рассеется, словно его и не было. Они приближались к болоту, Лисель знала это наверняка. Вот уже зловещая тишина повисла на ветвях чахлых деревьев — ни ветерка, ни плеска, вот уже потянуло сладковатым запахом трясины, а незнакомка всё шла и шла, не сворачивая, не замедляя шаг. Лисель наморщила лоб: гостья говорила, что пришла издалека, а значит, ей неведомы эти места, незнакома узкая тропка в обход чарус. В полусотне шагов от болота она готова была крикнуть, что дальше идти опасно, но почему-то не вымолвила ни слова, ничем не выдала своего присутствия и, остановившись, только смотрела, как в болотном сумраке один за другим вспыхивают желтоватые огни. Незнакомка плавно плыла от огня к огню, снисходительно кивая, и те довольно шипели в ответ. Изумлённая, Лисель готова была рвануться следом, но едва она занесла ногу, как зелёный плащ подёрнулся дымкой и — исчез. Затрепетав, точно от ветра, погасли болотные огни — все разом, будто кто-то дунул на большой подсвечник. Лунная мантия с шорохом заструилась вниз, стекая на шёлковую траву, искры слабо мигнули, угасая, — и Лисель осталась одна. Только на указательном пальце тускло поблёскивало серебряное кольцо, минуту назад казавшееся ей лунным лучом. Лисель недоверчиво потёрла его, но кольцо и не думало исчезать. Робкая улыбка озарила лицо девочки; поднеся палец к губам, она благодарно поцеловала перстенёк и повернулась к выходу из леса. За деревьями вставало солнце.