Сказка для Василисы

Узкая дорожка, петляя по заливным лугам, бежала от селения вниз, к реке. Лисель шла по ней босиком, закатав шаровары, и стебли молодой травы щекотали ей щиколотки. Весенний ветер, сладко-горький от ароматов земли и древесного сока, ерошил ей волосы на затылке, шепталась нежная листва берёз и вётел, окаймивших реку густой урёмой. День только начинался, но солнце уже высоко стояло в ясной лазури, окропляя светом протянутые к нему ветви деревьев, осушая росяные слёзы в чашечках первоцветов. Девочка спешила к реке, под сень приветно шелестящих деревьев, теребя перстенёк, болтавшийся на шерстяной нити у неё на шее. С той памятной ночи, когда, разбуженная лунным лучом, Лисель кралась через лес, ещё окутанный нежной дремотой, но уже просыпающийся на зов весеннего рожка, минула вторая неделя. О странной гостье, навестившей их кров в канун равноденствия, в доме не говорили. Даже исчезновение незнакомки, не дождавшейся утра, прошло незамеченным: за завтраком никто о ней и не вспомнил. Только Нора изредка поглаживала шнурок подвески с четырёхлистником, но, едва заметив взгляд кузины, убирала руку. Лисель казалось, что сестра-то как раз не забыла о страннице в зелёном плаще, но отчего-то не заговаривает о ней. Девочка и сама решила бы, что волшебная ночь, полная света и звона, привиделась ей в чудном, незабываемом сне… Вот только серебряное колечко, раскачиваясь от быстрого шага, в лад с сердцем билось о её грудь, отгоняя сомнения и страхи. Сколько Лисель ни грела его в руках, от кольца по-прежнему веяло нежной прохладой. Тропинка, вильнув опушённым зеленью хвостиком, скатилась в рощицу и затерялась в сплошном травяном ковре. Лисель нырнула под листвяной полог и остановилась, чтобы перевести дыхание. Роща стояла торжественно-тихая; в узорных просветах меж листьями, как в стёклышках витражей, играли солнечные блики. Ветер, носившийся над лугами, здесь как будто присмирел, и кроны деревьев едва трепетали под его касаниями. Нарочито громко шаркая ногами, чтобы ненароком не раздавить сновавших в траве насекомых, Лисель пробралась вглубь рощи, туда, где сквозь плетение листвы уже просвечивало речное золото, и опустилась на землю, скрестив ноги и глядя на реку. На душе у неё было светло и печально. Рощу, раскинувшуюся вдоль берега, в селении почитали священной. Любой ребёнок знал, что духи реки и деревьев по весне встречаются в её тени, качаются на ветвях, плетут венки и водят хороводы до самой осени, пока первый иней не посеребрит травы и не охладеет река, готовясь принять ледяной покров. Лисель приходила сюда нечасто, всякий раз волнуясь, примет ли роща её и на этот раз; но всегда — не с пустыми руками. Она обвязывала деревца цветными лентами, и ветер уносил их с её уходом; рассыпала хлебные крошки и зёрна для птиц, а после находила в траве несколько аккуратных перьев, которые берегла, как сокровища. Но всего ценнее — и самой девочке, и, как ей казалось, обитавшим здесь духам, — были тихие, тайные разговоры, которые она вела, закрыв глаза и прижавшись щекой к ивовой коре, пока цепкие ветви с материнской нежностью перебирали ей волосы. Вот и сегодня Лисель, привалившись к дереву, потёрлась виском о его шероховатую кожу, прикрыла веки и заговорила: — Матушка Ива... Вот и снова пришла весна, третья весна с тех пор, как Норберт и Агнет взяли меня к себе. Помнишь ли ты, матушка Ива, как я приходила прощаться с тобой осенью? Длилась и длилась та тёплая осень, и всё здесь было — золото и хрусталь, точно дворец из маминых сказок... Но поблёкло золото, и разбился хрусталь, и роща стояла, как в траурном платье: чёрная в серебре. Ветви старой ивы легко качнулись, на мгновение обвили плечи девочки и вновь соскользнули, оставив на некрашеной ткани золотисто-зелёную пыль. — Тёмные тянулись тогда дни, — продолжала Лисель, — а ночи — ещё темнее. Ледяные ветра стучались ко мне в окно, дождь сходил с облаков и ступал по крыше — черепица шуршала под его босыми ногами. Раз я вынесла ему свои старые башмачки, а наутро нашла их на том же месте — потемневшими и разношенными. У дождя такие маленькие ножки, чуть побольше моих. А потом ледяные дожди закончились; воздух, сухой и острый, щипал нос и царапал горло. Ночи становились всё длиннее, и наконец, в одну из них, прилетела белая сова и разбросала мягкие перья. Я ходила к тебе по глубокому снегу и слушала, как ты спишь. Мама говорила, когда деревья засыпают, если хорошенько прислушаться, можно услышать их сны... — тут она замолчала и долго смотрела, как плещутся в реке солнечные блики. Кроткие речные волны, набегая на отлогий склон, щекотали прибрежные камушки, и казалось, что над водой, сине-сине-зелёной, плывёт лёгкий тоненький смех: звонко и весело переговариваются, радуясь весне, речные духи. — Тебе снилась весна, верно, матушка Ива? Мама говорила, зимой всё живое спит под снежным пологом и грезит о новой весне. Как думаешь, ей тоже... тоже снится весна?.. Лисель смотрела на реку, не жмурясь и не моргая, и река плескалась в её глазах. Крупная капля, искрясь в солнечном свете, скатилась по щеке и капнула на ладонь, горячая, как уголёк. Девочка плотнее прижалась к иве, точно желая завернуться в древесную кору. И вдруг вздрогнула, быстро провела по глазам рукавом: где-то неподалёку послышалась чудная трель. Казалось, будто у корней поваленной ветлы чуть выше по течению вдруг забил родничок, и теперь, мурлыча бодрящую песенку, торит себе дорогу к реке. Лисель прислушалась. Он пел, как поёт ключевая вода, обкатывая мелкие камешки, и как синие цветы, что вторят ей нежным звоном; как щебечет первая ласточка, обживая гнездо под стрехой, и ещё... ещё так звучала флейта. — Не может быть! — прошептала Лисель и, вскочив на ноги, обернулась. Отведя густой полог ивовых ветвей, на лужайку вышел мальчик со смеющимися глазами — в шапке русых кудрей, в дорожной одежде, с котомкой и флейтой. Увидев Лисель, он отнял флейту от губ и широко улыбнулся, поведя плечами. — Текери! — вскрикнула девочка и бросилась обнимать друга, едва не сбив его с ног. — Рад тебя видеть, — мальчик осторожно обнял её в ответ. В их селении Текери впервые появился прошлым летом, незадолго до солнцестояния. Он пришёл по пыльному каменистому тракту, змеиным кольцом обвившему деревню, в тёплых июньских сумерках; в том же плаще, что сегодня, в стоптанных башмаках, с флейтой на поясе — словом, такой же, как и сейчас, только немного младше. — А ты вырос. — Лисель, отстранившись, удивлённо взглянула на раздавшегося в плечах друга. Тот застенчиво улыбнулся: — Разве что совсем немного. Да и ты подросла... В их первую встречу Лисель показалась ему совсем крохой: съёжившаяся под враждебными взглядами деревенской ребятни, она тогда будто стала ниже ростом и ещё тоньше, чем обычно.

***

— Эй, сиротка! — донеслось до ушей Текери. — Что ты болтала там, в роще? Впереди по просёлочной дороге, у бревенчатых стен первых низких домиков, сгрудилась ватага деревенских мальчишек. Их было четверо; самый крупный — он же, скорее всего, и старший — теснил к завалинке кого-то, кого Текери никак не мог разглядеть из-за их спин. Кроме зычного голоса здоровяка и глумливого хихиканья его подпевал ничего не было слышно: ни ответных слов, ни плача. Текери поправил флейту на поясе, подтянул ремешки котомки и прибавил шагу. Теперь он шёл, перетекая с пятки на носок, быстро, но почти бесшумно, хотя эта предосторожность была излишней: увлёкшиеся травлей деревенские вряд ли услышали бы и скрипучую телегу. И потому, когда менестрель, остановившись за их спинами, спокойно поинтересовался, что здесь происходит, обидчики невольно вздрогнули. Но стоило им обернуться, и тотчас испуг уступил место презрению: это был всего-навсего щуплый бродяга с деревянной дудкой на поясе. — Не твоё скоморошье дело, — рявкнул здоровяк, протиснувшись к нему — он был скорее толст, чем крепок, и потому казался немного старше своих двенадцати, но Текери этим было не напугать. Если с тех же лет странствуешь один, мало-помалу научишься давать отпор — или быстро бегать. Но от этого деревенского Текери бежать не собирался. Во-первых, в селении он надеялся найти ночлег и пищу, а может быть, и работу — в день летнего солнцестояния добрый менестрель на вес серебра. Во-вторых, теперь рослый Текери хорошо видел, что происходит: к стене ближайшего дома жалась, точно силясь просочиться сквозь неё внутрь, худая девичья фигурка. Текери ободряюще кивнул девочке и вдруг, вытянув из-за пояса флейту, перебросил ей: — Держи! Думаю, это моё дело, — добавил он, встретившись взглядом с главарём. Здоровяк залился краской до самого лба и, пыхтя, двинулся на менестреля, замахиваясь на ходу. Но к этому Текери было не привыкать: ловко поднырнув под летящий кулак, он пропустил деревенского мимо и снова встал в полный рост уже за его спиной. — Эге, — усмехнулся он. — Так-то у вас привечают гостей. Деревенский, рыча что-то невразумительное, сбил его с ног, и они покатились по дорожной пыли. Может быть, здоровяк и привык наводить ужас на местную ребятню широтой плеч и округлостью рук, но в ловкости с Текери ему было не тягаться. К тому же, на стороне менестреля был опыт богаче запугивания тех, кто слаб. Вывернувшись, Текери вскочил на ноги и, вдавив колено противника в дорожную пыль, заломил ему руку. Здоровяк заорал, тараща красные глаза, и попытался что-то сказать товарищам, но те только попятились, спеша скрыться за поворотом дороги. — Пусти, — прохрипел горе-главарь. — Пусти, скоморох, подпевала, у... — и прежде чем он успел договорить последнее слово, Текери отвесил ему тяжёлую затрещину. — Следил бы за языком: здесь дамы. — Какие, к грогану, дамы? Эта шальная, что ли? — парень задёргался было в надежде сбросить ногу Текери, но тот только сильнее надавил на колено, и деревенский захлебнулся собственным смехом, переходящим в стон. — Пусти-и! — проверещал он. — Пущу, с одним условием, — голос менестреля был спокоен, но по вспотевшей спине здоровяка отчего-то пробежали мурашки. — С сегодняшнего дня ты эту девочку за версту обходить будешь, ясно? — Ага, — пропыхтел деревенский и помчался догонять приятелей. Усмехнувшись ему вслед, Текери повернулся к девчушке. Та смотрела на него круглыми глазами, так что менестрель и сам опустил взгляд, оглядывая себя. — Ну и видок у меня, — фыркнул он и попробовал отряхнуться, но тотчас махнул рукой: его штаны и рубаху давно пора было хорошенько выстирать. — До чего же пыльные дороги в это время года. Я обычно, ну... не такой грязный. Девчонка так и прыснула, и Текери улыбнулся в ответ. — Это ничего, — выдавила она, — отмоешься. Вот, держи свою флейту. — Я Текери, бродячий музыкант. А тебя как зовут? — Лисель, — ответила девочка, пожимая протянутую её ладонь. — А здорово ты Снора. Думаешь, он больше ко мне не полезет? — Пусть попробует, — Текери потряс кулаком в воздухе. — Я не только играть умею. — Это я заметила, — усмехнулась Лисель. — Спасибо, что... что... — она замялась, подбирая верное слово, и Текери легко похлопал её по плечу: — Всегда пожалуйста. Ладно, мне бы отдохнуть с дороги. Есть тут у вас постоялый двор? — Да откуда: селение вишь какое маленькое. Разве что у кого в доме остановиться, — она вдруг осеклась и, поколебавшись, продолжила: — Слушай, я ничего не обещаю, но ты только что спас меня от этой шайки задир. Я попрошу свою тётю Агнет тебе помочь. Она, конечно, строгая, но в гостеприимстве обычно не отказывает. Идёт? — Ну, — хмыкнул Текери, одёргивая рубаху, — пойдём посмотрим на твою строгую тётю Агнет.

***

То было долгое лето. Солнечные утра, пронизанные птичьими трелями, перетекали в мирные, бесконечно длящиеся дни, напоенные медвяным и терпким ароматом колосящихся трав. Каждый цветок, казалось, стремился обернуться бабочкой, столько их кружило над головой Лисель, точно слетевших с венка в её волосах. Алые шелка закатов и тёплая кисея сумерек стали тем нарядом, который девочка носила в своём сердце много после, даже в самые холодные и печальные дни не расставаясь с пряным привкусом ушедшего лета на языке. Иногда приходили грозы, погружая деревушку во мглу и мрак, прорезаемые частыми вспышками, но в то лето Лисель не боялась гроз. Она сидела на скамейке у очага, обняв зябнущие колени, а Текери устраивался на полу рядом с ней, скрестив ноги, и рассказывал ей о местах и людях, которых повидал. Он умел говорить долго и увлечённо, и временами, когда Лисель смотрела на него, отблески пламени так плясали на его лице и в глазах, что Текери казался ей зыбким видением, способным исчезнуть, едва погаснет очаг; тогда она ворошила угли, и менестрель замолкал, глядя, как перемигиваются в очаге красно-золотые искры. А наутро умытое солнце, сияя ярче и радостнее, поднималось над чистым, освежённым лесом и лугом, и река, тёмная и бурливая накануне, вновь игриво перекатывалась по камешкам такими же синими, как высокое небо, волнами. На этой реке Текери учил её ловить рыбу. Целые утра проводили они в камышовых зарослях, а в полдень возвращались домой с уловом. Не так много времени понадобилось, чтобы и Лисель научилась снимать со своего крючка незадачливых карасей и сверкающих карпов. — Тебя ведь не было здесь раньше, — сказал однажды Текери, не первый год бродивший этими дорогами. И тогда Лисель, не замечая, как складываются слова, рассказала ему всё, что сама о себе знала: о тёплом и светлом доме где-то вдали от этих мест, о маминых сказках и колыбельных... О её гладком белом лице и руках, холодных, как лёд... О трясучей повозке Норберта, приехавшего, чтобы забрать осиротевшую племянницу под своё крыло... Лисель показала ему старую иву, и Текери вспомнил слова деревенских в тот день, когда они познакомились. Кто-то подслушал тогда, что она говорила в священной роще, и сплёл сеть насмешек из её горя. Но обидчики уже были наказаны, и никто из них не смел и заговаривать с Лисель, пока Текери был в деревне. Потому особенно радостным запомнился ей праздник летнего солнцестояния. Пламя высокого костра, сложенного на берегу реки, всю осень и зиму согревало её сны. В ту короткую светлую ночь в волосах деревенских девушек трепетали белые лилии и яркие мальвы, вились по ветру цветные ленты, и венки с горящими свечами стремились вниз по течению, и звучала музыка, и всю ночь не прекращались танцы... А когда Текери заиграл на флейте, Лисель подумала, что сама королева фей была бы счастлива танцевать под его игру. Ей казалось, что она так и простоит за его спиной, не шелохнувшись, пока он не перестанет играть, но мелодия подхватила её, и маленькие босые ножки, освободившись от башмаков, замелькали в изумрудной траве вокруг менестреля. Он играл снова и снова, и Лисель танцевала и танцевала, не чувствуя усталости, и вместе с ней танцевали все, кто только слышал эту игру, и когда наутро солнце осветило вытоптанный круг, трава в нём была так примята, что на неё не легла роса. Текери остался в селении на всё лето, став первым и единственным другом Лисель, и когда с первым дыханием осени ему пришла пора уходить, чтобы вернуться домой до того, как выпадет снег, девочка так опечалилась, что менестрель обещал ей в будущем году вернуться как можно раньше. — Ты забудешь меня. — Лисель покачала головой. — Прежде чем ты вернёшься домой, будет ещё много селений и много других девочек и мальчиков, которые захотят дружить с тобой. Текери сжал её плечо. — Я не забуду тебя, даже если сама королева фей предложит мне свою дружбу, — тихо сказал он и отправился вдаль по большой дороге, играя на флейте до тех пор, пока, обернувшись, не понял, что селение давно скрылось из виду. Музыкант знал: маленькая девочка с сильно бьющимся сердцем стояла у околицы до тех пор, пока мелодия флейты не затихла вдали.

***

— Как у тебя дома? — спросила Лисель, когда они сидели на поваленном дереве над стремниной, высматривая в бурлящей воде серебристые рыбьи спинки. Текери неопределённо повёл плечами. Дома у него была большая семья: отец трудился в кузнице, и старший брат уже не первый год ходил у него в подмастерьях, а двое младших суетились по хозяйству, пока мать ворковала над крохой Эслинн — единственной, да к тому же младшей дочуркой. Всю весну и лето Текери бродил по дорогам, останавливаясь в тавернах в надежде заработать звонкую монету честным трудом менестреля, а по осени спешил домой: не к добру это, когда в лютые морозы у семейного очага остаётся пустой стул. — В этом году ты раньше отправился в путь, — заметила Лисель. — Я просто шёл короткой дорогой. — Текери улыбнулся, но улыбка скоро соскользнула с его лица. — Да, — неохотно признал он. — Весна в этом году ранняя. А дома... ну, помаленьку. Малышка Линн вот-вот заговорит. Жаль, я не застану. — Зато осенью она будет учиться говорить твоё имя. — Лисель боднула его в плечо. — Текели! Текели! Так журавли кричат. Менестрель усмехнулся. — Я играл ей колыбельные всю зиму. Как думаешь, она вспомнит меня, когда я вернусь? — Я бы вспомнила. Текери только вздохнул. Он скучал по этой мечтательной девчушке с открытым сердцем с тех пор, как вышел на большую дорогу в день Лугнасада, но сегодня, в двух неделях пути от дома, оставленного позади, тоска по родным была громче радости встречи. — А ты как тут поживаешь? Снор больше не беспокоит? — собравшись, бодро спросил менестрель. — Ой, да что ты, — Лисель засмеялась. — Он про меня с тех пор и думать забыл. Так, болтают иногда небылицы, ну, посмеются за спиной, посвистят, а мне-то что с того? — Девочка встряхнула волосами. — И потом, Снор сейчас знаешь, какой важный стал? Всё на Нору поглядывает, как на дороге встретится, так и расшаркивается: милостивая госпожа такая-то, не изволите ли прогуляться. Текери расхохотался: до того потешно подруга изображала Снора. — Нора — это же кузина твоя, верно я помню? А она что? — Не того полёта птица наша Нора, — и Лисель так смешно напыжилась, что парень снова не удержался от смеха. — Она в его сторону и не смотрит. А недавно я слышала, как она говорила Агнет: «Что я делать буду с этим увальнем? Им только дымоход затыкать», — тут уже не выдержали и рассмеялись оба. — Только я боюсь, Нора долго терпеть не будет: болтаться Снору в дымоходе, вот зуб даю! Они недолго посидели молча, изредка посмеиваясь и слушая, как река разносит их смех. Текери был беззаботен, как летний день. Лисель же, наоборот, посерьёзнела. — Ладно, это всё присказки, — сказала она. — Сказка впереди будет. Тут кое-что случилось в равноденствие, и с тех пор я много думала о том, как расскажу тебе. Всё началось с того, что на рассвете в моё окно постучала клювом голубая сойка... — То есть, она просто исчезла? — потрясённо переспросил Текери, потирая лоб, когда девочка закончила рассказ. — Ага. И никто больше о ней не помнит. Разве что Нора... У неё бывает такой, знаешь, странный взгляд: как будто она смотрит на что-то, чего нет перед глазами. Но она ничего об этом не говорит. — Да я помню: она всё лето такая холодная была, сдержанная — сама зима. Вот уж не прогадали с имечком. Лисель нахмурилась: ей почему-то стало неприятно, что Текери так отзывается о её кузине. — Она... изменилась. Не знаю, как объяснить. Мне иногда кажется, что она хочет со мной поговорить, но ей точно мешает что-то. — Может быть, гордость? Девочка помотала головой. — Нет, я... Не говори о ней так, пожалуйста. — Ладно, не буду, — музыкант пожал плечами, но спорить не стал. «В конце концов, — подумал Текери, — я полгода её не видел. Да и первое впечатление — не лучший советчик». — А эти топи... — осторожно начал он. — Прошлым летом ты мне их не показывала, верно? — Агнет говорит, это гиблое место. Но какая же сладкая там земляника! Жаль, она ещё нескоро поспеет. — Зато, наверное, уже зацвёл багульник. Ты когда-нибудь видела, как цветёт болото? — Не знаю... нет, наверное. — Так пойдём, посмотрим! — менестрель вскочил на ноги, но Лисель придержала его за рукав. — Лучше вечером. Наверняка меня уже хватились дома. И ты устал с дороги, я знаю. — Думаешь, Агнет не будет против? Лисель вспомнила, как тётя назвала Текери оболтусом. Тогда девочка почувствовала себя беспомощной, но сейчас она почему-то была полна решимости. — Не в лесу же тебе ночевать. И потом, — она хмыкнула, — Агнет с ума сойдёт, если в деревне начнут говорить, что она вовсе не такая гостеприимная хозяйка, какой хочет показаться. Идём.

***

Вместе с сумерками на деревню пал туман и обвил дома крупными кольцами, точно огромная белая змея. Голову она опустила в лесу, а хвост протянулся вдоль реки, повторяя изгибы русла. Агнет не хотела выпускать детей за порог, в мутное марево, и Лисель, скрестив пальцы за спиной, заверила тётку, что они прогуляются только до окраины и обратно, а заодно возьмут бидон молока, ведь им как раз проходить мимо дома молочницы. Но стоило им, давясь смехом, скатиться с крыльца, путь преградила Нора. — Далеко собрались? — поинтересовалась она. Лисель было сникла, но Текери подмигнул ей и, улыбнувшись, заговорил так: — Добрый вечер, Нора. Чудесная погода, не правда ли? Мы с Лисель немного прогуляемся, если, конечно, ты позволишь нам пройти. Или, может быть, хочешь с нами? В таком тумане Снор вряд ли тебя заметит. — А ты, значит, уже в курсе всех деревенских сплетен, — протянула девочка, скрестив руки на груди. — И давно ты стала такой болтушкой, Лисель? А впрочем, какая разница: катитесь себе. Вот только в лес я бы на вашем месте сейчас не совалась. — Мы не в лес, — тихо и робко пробормотала Лисель, обескураженная поступком друга: может, Нора ему и не симпатична, но зачем же так задираться? — А вот врать не надо! Мама, может, тебе и поверила, но я чувствую, когда люди лгут. И они тоже чувствуют. Лисель показалось, что в глазах кузины сверкнули молнии. Девочка попятилась, столбенея, но Текери дёрнул её за рукав: — Идём, Лисель. Эй, ты чего? Так ведь не успеем до темноты. — А, что? — девочка помотала головой. — Текери, а где Нора? Менестрель пожал плечами: — Ушла, наверное. Видимо, сказала всё, что хотела. Лисель выдернула рукав из его пальцев и зашагала вперёд. Мгновение Текери недоумённо смотрел ей вслед, а затем бросился догонять. — Всё в порядке? — встревоженно спросил он. Лисель даже головы не повернула. Некоторое время они шли молча, а затем девочка вдруг остановилась и, посмотрев другу в глаза, сказала: — Не надо её дразнить. Нравится тебе или нет, Нора — моя кузина. Ты можешь мне не верить, но я чувствую: что-то изменилось. Она не желает мне зла. И никогда не желала. Она совсем не такая, как тебе кажется, но если бы и была такой, я бы не хотела, чтобы ты так с ней разговаривал. Мне обидно. Текери потупился и повозил башмаком в пыли. — Да, прости. Мне не стоило так себя вести. Я... попрошу у неё прощения, когда вернёмся. Лисель удовлетворённо кивнула. ...Как сладко дышится в лесу мглистым весенним вечером! Запахи древесной коры и молодого мха, напоенного туманной влагой, окутали Лисель ещё на опушке, и она, высвободив ладонь из пальцев Текери, стремглав помчалась под сень высоких деревьев. Земля, день за днём согреваемая молодым солнцем, мягко пружинила под ногами, юные листья ласкались к рукам, и туманная змея словно задремала в ожидании рассвета. Лисель бежала и бежала, попадая носками башмаков в непросохшие лужи, и пила лесной воздух, как воду, а Текери шёл за ней, стараясь не терять девочку из виду и рассеянно распуская шнурок на мешочке с флейтой: сердце просило музыки. Почуяв запах болота, Лисель остановилась. Слова кузины, развеянные было быстрым бегом, вновь зазвучали в её голове, виски сдавило болью. Девочка огляделась в поисках друга, но прежде чем увидела его, ей послышался зовущий голос флейты где-то совсем рядом. — Текери... — неуверенно окликнула она и вздрогнула, когда менестрель вынырнул из тумана с другой стороны. — Мне казалось, твоя флейта звучала оттуда. — Туман скрадывает звуки. — Может быть... то есть... не думаю, что это хорошая идея: бродить по болоту в тумане. Жаль, я сразу об этом не подумала. Пойдём обратно? — Ещё минутку, — попросил Текери. — Посмотри, как красиво. Лучи заходящего солнца на мгновение расцветили туман багрянцем и золотом, и Лисель снова почудилось — как тогда, в утро равноденствия, — что в лесном воздухе разлился тонкий и нежный звон поющей струны. Только теперь он, не смолкая, плыл вокруг, невидимый, но почти осязаемый. Лисель почувствовала, как плечи её под шерстяным платьем покрылись гусиной кожей. — Слышишь? — прошептала она, прикрыв глаза, и вскрикнула, едва подняв веки: туман рассеялся в мгновение ока. Они с Текери стояли на небольшой поляне где-то глубоко в чаще, а из-за деревьев с лёгким шипением выступали, одна за другой, зыбкие тени. Ростом они были выше самого рослого мужчины в деревне, а глаза их горели в сумраке, точно свечи. Кольцо на шее у Лисель вдруг точно ожило: оно заметалось по ключицам, и девочке не оставалось ничего другого, кроме как сорвать с шеи шерстяную нить и надеть отчаянно поблёскивающий перстенёк на палец. В тот же миг тени сплошным потоком бросились на поляну, в неверный закатный свет, окружив девочку и менестреля. Теперь Лисель видела: это были люди — или существа, похожие на людей, — в чёрных блестящих латах и шлемах с глухими забралами; только странный, неестественный блеск глаз-бойниц пробивался сквозь прорези. Девочка попятилась из круга, потянув Текери за рукав, но пальцы её прошли сквозь ткань, не коснувшись её: они как будто подтаяли в дрожащем воздухе. «Да что такое», —подумала Лисель и попыталась коснуться менестреля ещё раз, но снова не вышло. «Это всё из-за кольца! — осенило её. — Вот почему та женщина меня не увидела, когда я кралась за ней через лес». И она уже потянула перстенёк с пальца, когда один из рыцарей подхватил Текери, отчаянно окликавшего подругу, и блестящая чёрная река потянулась вдаль, за деревья. — Текери! — крикнула было Лисель, но крик застрял у неё в горле: кто-то схватил её за ногу и дёрнул вниз, так что девочка, не успев и глазом моргнуть, скатилась в неприметный овражек, засыпанный прошлогодней листвой. Сухая ладонь крепко зажала ей рот: — Т-с-с! Они нас не видят. Лисель рванулась было из этой хватки, но ослабшее тело подвело её, не послушалось. В глазах потемнело, и девочка потеряла сознание.