В Тюрьме

Переставляя шахматную фигурку, старик посмотрел на того, кто массировал рукой ногу: — Не видел тебя в последнее время у стойки лекарств, ни вчера, ни тря назад тоже. Хаус, из-под насупленных, нахмуренных бровей, взглянул на мистера очевидность. — Тебе много видеть не полагается. И так много знаешь, — и уткнулся обратно в доску, не различая фигурок. — Поверь, не я один замечаю в тебе изменения. Весь вспотел, тяжело дышишь, я не доктор, но даже я понимаю, что происходит. Что бы ты там не обещал Мендельсону, ты стоишь на волоске. — Стоишь тут только ты — на волоске от проигрыша, — и двинул ферзя на А9. Старик вздохнул. Хаус который день не располагал к себе. Игра в шахматы хоть как-то отвлекала его от желания глотнуть викодин и утолить боль в мышцах. Первый день он до конца надеялся, что Уилсон блефовал, но в итоге уже четвёртый день сидит без викодина. — Выйди, — вдруг послышался из-за входа чей-то очень знакомый голос. Он обращался к старику. — Чёрт, — шепнул Хаус. Гад лёгок на помине. Там стоял Мендельсон, но почему-то один. — Хаус, я конечно, тебя уважаю, и всё такое, но как думаешь, почему я на буспероне? Всё стресс, понос вон чуть не каждый день, — он прошёл и сел на кровать. — Малейшее проявление слабости и человек двадцать выстроится в очередь, чтоб засадить мне в глаз щётку-заточку. Так что, я хотел бы узнать, где моя наркота? — Мне запретили выдава… — У нас был уговор, ты мне таблетки — я тебе спокойную жизнь, и как бы мне не хотелось тебя не трогать, но своё здоровье, знаешь, дороже. Хаус ничего не ответил, Мендельсон смотрел на него, и что-то поняв, кивнул. Вдруг в камеру быстро зашёл какой-то амбал и схватил практически за шкирку Хауса. — Так что, если не можешь заплатить другим способом, оплатишь традиционным, — главарь кивнул первому, державшему Хауса. В это время зашли ещё двое, и Грегори резко увернулся, кое-как ударив в ухо, но второй сразу стал блокировать все выкрутасы Хауса, что в таком узком пространстве им двоим удалось легко и быстро. Как бы он не сопротивлялся, у него ничего не получалось. Один поставил его на колени, а двое других перекрыли проход, чтобы со стороны общей комнаты не было бы ничего видно. — Выглядишь отвратно, но и так сойдёт. Будешь рыпаться, огребёшь по башке, — пригрозил Мендельсон. Хаусу было больно стоять на коленях, и он знал, что они от него требуют: главный зачинщик уже спускал тюремные штаны. Однако Хаус знал, что сказать: — Травма мозга делает сильным кусательный рефлекс у жертвы, челюсти могут сжаться так, что разжимать их надо будет фомкой. Мендельсон замер. Он не шутит? Хотя он вроде врач… Тогда он схватил голову Хауса и ударил о стену, причём так, чтобы не было заметно видимых следов. Хауса уронили, и тот оказался плашмя на полу. Мендельсон сказал своим ребятам распрямить ладонь доктора, когда это сделали, он со всего размаху ударил ногой по руке, предварительно положив на ладонь, под стопу, шахматную доску. Когда он это сделал, все вышли из камеры, не забыв прихватить хаусовскую трость. Сразу за ними зашёл старик: — Легко отделался, — сказал он, помогая встать. А вот Хаус ничего не сказал, тяжело дыша, прислонился к стене. Думаю, этого хватит. Сидя на кушетке в медпункте, он ожидал медсестры ну или уже кого-нибудь. Он, конечно, не рвался выходить, и не прочь был побегать от главаря фашистов. Вечно делать он это не сможет, однако пока есть время, надо его тянуть. Рано или поздно, конечно, у тех зэков получится провернуть задуманный план. Но, кто сказал, что и у Хауса не было плана? Наконец, к нему подошёл какой-то мужчина в белом халате, и начал осматривать руку, которую Хаус сунул ему в лицо. Мысли были не из радужных, однако плюс во всём этом был: наконец ему полегчало, и желание принять викодин, не ломало так сильно. Пока медбрат копался в ящике медицинских вещей, выходя из какого-то кабинета, мимо по коридору, прошёл директор. Уилсон взглядом зацепился за комнату медперсонала, и в последний момент выловил фигуру Хауса. Тормознув и изогнув брови, то ли в удивлении, то ли в сожалении, он подошёл ближе к пациенту на кушетке. Хаус смотрел на Уилсона, смотрел как тот подходит, говорит что-то медбрату, и лезет сам в ящик, но на этот раз в другой. В этой комнате они остались одни, не считая заключённого на кушетке в дальней её части. — Идём ко мне в кабинет, — проговорил он. Когда Хаус заходит в кабинет директора тюрьмы, он на сто процентов уверен, что будет дальше. И садится на диван. Уилсон берёт стул для гостей и приставляет к дивану, напротив Хауса. — Поо-моемуу перелом. Что ты сделал? — медленно, наконец, по делу спрашивает Уилсон. — Нечаянно защемил решёткой камеры. Уилсон внимательно осматривает кисть, как осматривает обычно доктор, и подмечает: — Тогда бы кожа была содрана. Похоже ударили чем-то твёрдым или гладким. — Мне нужен адвокат, — в шутку говорит Хаус, сочетая это с ровным тоном, что удивительно. Уилсон отходит к столу за медикаментами, которые он оставил, когда они вошли, и стал рассуждать: — У мозга для боли есть пропускной механизм, фиксирует самые сильные повреждения, а остальные блокирует. Помогло? Хаус вздыхает: — Рука болит убийственно, но да, чувствую себя намного лучше. Не накладывай шину, нужно чтобы я мог ударить ей о стену, если понадобится ещё доза. Уилсон как-то странно на него посмотрел, но потом подошёл обратно, и опустил виновато глаза. Забинтовывая руку, он размышлял, что тогда сказал сгоряча, и не думал, что Хаус окажется настолько упрямым. Он хотел лично контролировать дозу, чтобы, опять же, Хаус мог работать здесь доктором. И готов был к тому что, тот откажется приходить лично за лекарством, а не к тому, что не согласится на угрозу полного лишения. Но всё пошло не так… Глупый, глупый Уилсон. Теперь он сделает всё, чтобы искупить свою вину. Никогда не шантажируйте Грегори Хауса, способного изображать себя жертвой обстоятельств или чьего-либо поведения, чтобы добиться жалости, сочувствия или сострадания и таким образом способного достичь желаемой цели. Заботливый и добросовестный Уилсон не может не сочувствовать чужому страданию, и Хаус знает как легко играть на сочувствии, чтобы добиться сотрудничества, выйдя победителем. — Я выдам тебе викодин, но всё равно сделаю это здесь, — сказал, однако, Уилсон. Какой смысл? Чего он добивается? — Уилсон, — вдруг Хаус назвал его по имени, — я соглашусь стать хоть медбратом в твоей не до клинике, если ты мне как и раньше выпишешь лекарство, без твоих этих выкрутасов. Уилсон, казалось, ещё больше смутился: — Я как раз сегодня нанял нового врача… — Ты что, издеваешься? — возмущенно глазел на него Хаус. — Так бился, чтобы меня пристроить, а теперь даёшь задний? У меня на хвосте нарики, засижусь в камере лишнюю минуту, прощай девственность. Узнают, что кочую у тебя, повесят ярлык у меня на заднице: «Берите, уже можно!». — Хаус в эмоциях повысил голос, — мне придётся волком взвыть, никакой защиты от охраны мне не будет, меня так заебут, что я буду думать, что меня поезд трахнул. — Кто сказал, что не будет защиты? — моментально ответил вопросом на вопрос Уилсон. Хаус своими проницательными голубыми глазами, от которых не мог оторваться Джеймс, внимательно смотрел на директора этого зоопарка, и подумав сказал: — Хорошо, чего ты хочешь? Уилсон выдохнул: — Просто приходи завтра в это же время, тебя сразу пустят.