Солнце вышло покурить

— Что ты подумала, когда встретила меня? — Что ты мудозвон страшный. А ты? — Что ты будущая офисная клерка, зазнайка и зануда. Таким был краткий диалог между Стешей и Колей в ту новогоднюю ночь, когда они были вдвоём. Нелепые и влюбленные разговоры не нравились им, да и не было смысла их вести, а вот мнение друг о друге им было важно. Они были слишком мудрыми для подростков. В те года было легко думать и понимать, принимать и соглашаться. В их отношениях было то таинственное понимание, о котором мечтали, говорили и пытались обрести. Стеша и Коля были совершенно разными, и их интересы были подобны айсбергам — сталкивались и громили друг друга, пока один не уйдет окончательно под воду. Каждый из них боролся за место под солнцем — отстаивал свою точку зрения и интересы, — был одиночкой, солистом, «не — командным — игроком», но они любили друг друга в усмерть, и компромисс сам приходил к ним и оставался. Стеше и Коле завидовали до мерзотного привкуса собственной желчи. Саратовская область не отличалась ничем хорошим, и это знали все, кто стремительно уезжал оттуда, как только появлялась возможность. Козловская не была редким исключением. С побега в Москву она не вспоминала хорошо о городе, о людях — предпочтительно о семье и редкой кучке друзей ещё со школы — скучала, а вот по самому городу ни разу. Стешино возвращение в город трудно было назвать счастливым и довольно удачным. Ни она, ни Саратов рады не были. Стеша из вагона вышла с ужаснейшим похмельем, уделанной шеей и ненавистью ко всему миру. В частности к соседу по купе, который переспал с ней, убитой в хлам с трёх бутылок пива, и рыжеволосой проводнице, совершенно не соблюдающей субординацию и, вообще, по словам Козловской: «корова, где таких только набирают, никакого чувства такта и уважения к другим». А вот Саратов встретил её порывистым ветром, мокрым снегом и минусовой погодой. Если Вам куда меньше двадцати, то о существовании похмелья вы не узнаете где-то, плюс — минус, до двадцати пяти. Однако Стеше почти двадцать восемь, поэтому она с этим прекрасным оккультным персонажем была хорошо знакома. Очень хорошо. Вообще, он был для Стеши почти как сын. Ему было уже года два, а может даже пять лет. После бурных юных пьянок, в сложный период распада, он приходил к Коле, ложился между ними в их и без того холодную кровать. Сейчас этот «малыш» снова пришёл к Козловской и был готов следовать за ней хоть на край света, однако Стеше идти было всего ничего до дома. С детства Стеша ненавидела поезда. Родительский дом находился очень близко к железнодорожному вокзалу, и раза три в месяц на железнодорожных путях происходило что-то. К тому, как грохочут мимо проезжающие поезда, возможно было привыкнуть, а к происшествиям, где кто-то страдал — нет. В Стешино детство, жить у вокзала значило чуть ли не быть миллионером. Саратов тогда был городком маленьким, так что это буквально был центр. Старшие Козловские всегда гордились, что заработали на неё сами, пусть и хаяли просторную сталинку. Стеша выросла. Саратов тоже. Стеша вернулась домой. Саратов знал, что это случится. Когда Клавдия Игоревна тыкала маленького котёнка, принесенного мужем на её голову откуда-то с подворотни, в то, что он «наделал», Стеша позвонила в звонок три раза трясущейся рукой. Не то, чтобы она боялась маму, просто похмелье штука сильная, а ещё совсем все напоминает ей о Коле и её жизни здесь. Клавдия, пусть и была строгой, но после кнута, полосатого засранца приласкала и приголубила, ведь обои он у нее не драл, а конфузы у всех бывают. Да и полюбила она это чудо. В глазок мама никогда не смотрела, поэтому эффект неожиданности был. Стеша неловко мялась на пороге дома с чемоданом, где была вся её жизнь, и хлюпала носом. Сначала Клавдия приходила в шоке, потом, притихший на руках кот, резко оказался на полу, под свой собственный кошачий визг, и женщина громко и радостно вскрикнула. Стеша рассмеялась от маминой реакции и кинулась обнимать её. Стеша так скучала, боже, как она скучала. Они обнимались на пороге ещё долго. Мама целовала Стешино уставшее и мокрое от слез лицо, сама чуть ли не ревела, а за всем этим наблюдал удивленно кот. Стеше таких трудов стоило отцепиться от самого дорогого человека, чтобы элементарно раздеться. О плохом самочувствии речи больше не шло. Клавдия тут же повела Стешеньку на кухню, кормить, а то совсем, бедненькая, похудела. И все было прекрасно, хорошо, настолько радужно, что невозможно было все испортить, пока мама не задала вопроса, которого Стеша больше всего боялась. — Стешенька, а где же Коля? Он позже приедет? У Стеши пропал резко аппетит, мамины замечательные пирожки больше не лезли ей в горло, а чай показался слишком сладким. Голова заболела с новой силой. Стеша схватилась за голову и боялась смотреть маме в глаза. Что она должна ей сказать? Её любимая мамочка уже внуков ждет, а она ей такую новость. — Мам, Коля не приедет. Мы расстались с Колей, — лицо Клавдии перекосило совсем, но она старалась улыбаться, потом облегчённо выдохнула, и Стеша поняла, что она подумала, мол, «как расстались, так и сойдутся», а потом она окончательно добила все. — Совсем расстались. Навсегда. Если бы Стеша сказала это ей по телефону, далеко от нее, то Клава бы разрыдалась в голос, но Стеша была прямо перед ней, сильно кусала свою нижнюю губу и очень старалась не показать, как ей плохо. Она воспитала Стешу девочкой сильной. Все они сильные. Клавдия тяжело вздохнула, встала со стула и подошла к дочери, Стеша просто стукнулась головой о неё и заплакала. — И куда мне теперь девать коляску? — Какую? — Которую я купила, — совершенно спокойно произнесла женщина, поглаживая дочь по голове. Стеша подняла на неё заплаканные глаза, в которых так и встал вопрос: «зачем?». — Ну, мне Коля звонил вчера, намекнул, что вы в интересном положении, возможно. У Стеши вопросов стало ещё больше. А потом до неё дошло. Коля на протяжении последних двух месяцев специально тащил её в кровать, чтобы она забеременела. Они даже почти не разговаривали. Они постоянно находились в кровати, пробовали что-то, как только Коля возвращался с работы. Сначала Стешу напугал такой его период непрекращающегося возбуждения, потом ей казалось, что он снова ей изменил и так заглаживает свою вину, а после просто смирилась. Коля все же был замечательным любовником, поэтому трудно было не привыкнуть. Но за все то время их секс — марафона, Стеша регулярно проверялась. Беременность не наступала и не должна была. С Колей беременность не могла вообще произойти. Это Стеша выяснила, когда после защиты диплома встретилась со своей подругой, которая уже родила второго и тоже захотела. Ведь у них с Колей была, вроде как, семья. Чем она думала, она так и не поняла. Несовместимость, ничего более. Разве это не было прямым доказательством того, что будущего у них нет? — Боже, мама, — устало выдохнула Стеша и прижалась к маме снова. Клавдия хлюпнула носом. — Мам, ну не плачь! Потом была ванная с большим количеством пены и со слезами, третий завтрак, хотя уже давно время шло к обеду, поиски хоть какой-то домашней одежды, потому что все пижамы из Москвы Стеша ненавидела теперь, и знакомство с котом. — Ты представляешь, притащил этого блохастого к нам в дом! И ведь не любит кошек же, а притащил его, — полосатый комок лакал молоко, пока Стеша сидела около него в мамином домашнем платье на три размера больше и аккуратно гладила его по спинке. Мама неустанно готовила и носилась по кухне, причитая и улыбаясь тому, что приехала её любимая доченька. — Сказал, что в глаза его грустные взглянул и растаял. Глазища и правда у него большие и грустные — грустные! Отмыла, прививки ездила ставить, воспитывать начали, а он, мелкий засранец, в любимчики себе отца. Чувствует наверное в его руках руки спасителя. Стеша уже тискала маленькое чудо, сидя на полу. Кот мурчал, ласкался и медленно начинал привыкать к нежной, домашней Стеше. Руки у неё были тонкие, с фарфоровой кожей, нежные, как вся она сама. Животное узнала хозяина в своем продолжении. Кто бы знал, как для Стеши было важно это признание. У нее никогда не было котёнка, хотя она всегда его хотела. Она, как маленькая, целовала теперь младшего члена их семьи. — Ты его ещё в жопу поцелуй, ну в самом деле! И с пола встань, а то жопу отморозишь. Самый лучший на свете звук для Стеши — то, как мама ворчит. У Клавдии голос был мелодичный, приятный, бархатистый. Она могла бы быть актрисой театра или замечательной художницей, но она стала мамой. Стеша обожала маму, но отца все же чуть больше. Если с мамой у них все было, как в самой настоящей девчачьей дружбе, за что Козловской было иногда неловко, то с отцом у них была суровая, мужская версия. Порой они могли не разговаривать вовсе, потому что прекрасно знали все без слов. Постоянно спорили, иногда приходили к компромиссу. Если у Стеши и был какой-то секрет от мамы, то папа его конечно же знал. Стеша знала, что она и мама — лучшее в его жизни. Он доказывал это поступками. Это была самая важная тайна в их семье. Во всем мире. — Кстати, Стефания, — всполошилась мама, выдернув девушку из приятных рассуждений. Она обернулась в не очень хороший момент и увидела, как дочь целует кота в пушистое пузо. — Я тебя щас тресну! — Насилие в семье — это плохо! — крикнула Стеша, выбегая из кухни с котом на руках, Клавдия швырнула ей в след полотенце и не попала. Уже из спальни дочери было услышано звонкое и громкое: — И я тебя люблю, мамочка! В своей комнате Стеша не была очень давно. Но ничего так и не изменилось с того момента, как она уехала тогда. Сразу было заметно, что шторы стирались в начале осени, что мама регулярно убиралась, протирая Стешины награды, стоящие на деревянных полках, какие-то нелепые статуэтки, старые рамки с фотографиями, где Стеша была красивой, молодой и влюблённой в огромный и незнакомый ей мир. В книжном шкафу стояли её старые, перечитанные сотни раз, книги, какие-то диски, пластинки и проигрыватель для них, сидели плюшевые медведи. У окна был стол, где, как и всегда раньше в Стешиной жизни, царил абсолютный порядок. Сейчас у неё сплошной хаос, и что с ним делать Стеша не знает. Старая кровать скрипнула, как в последний раз, когда Стеша садилась на нее вместе с родителями перед отъездом, так сказать, «на дорожку». В углу стояла виолончель, а рядом уже старый синтезатор. Стеша играла с пяти лет. Играла столько, сколько помнит себя. Она любила играть. Когда её университетская подруга отдала свою семилетнюю дочь в музыкальную школу, Стеша подарила им синтезатор. У Стеши не было детей, но она их любила и даже до последнего хотела с Колей. Она иногда помогала маленькой Лизе с нотами в выходные, а когда они заканчивали разбирать партии, играла то, что руки никогда не забывали и не забыли бы. Единственная радость, которую она себе позволяла. Почему она так ограничивала себя? Зачем? За что она поступала с собой так? Стеша отказалась от всего, ради Коли. И что самое странно, что она сделала это добровольно. Мысль о том, что все было зря, теперь оказалась у Стеши в голове, приготовила столовые приборы, поправила небольшой слюнявчик и принялась поедать Козловскую. Стеша лежала на кровати, прижимая к себе плюшевую и очень старую собаку по имени Дина, когда на пороге появился отец. Он не решался заходить в комнату, чтобы случайно не спугнуть то явление, что он принимал за дочь. Ему иногда случалось видеть что-то, что его пугало даже, но видеть видение в виде Стеши ему нравилось. Но Стеша была здесь. Живая, здоровая, взрослая и сломленная. Она подняла голову, а Вячеслав на пороге тихо ругнулся, прищурился и все же понял, что ему больше не кажется. Они обнимались посреди комнаты, прижимаясь друг к другу и стараясь не заплакать. Когда Стеша поджала губы, её папа уже все понял и не задавал вопросов. Он всегда знал, что это случится. Не хотел этого, но знал. И как же ему было хорошо от мысли, что Стеша перестала чисто из принципа, гордости и стереотипов общества мучить себя и вернулась. — Всё будет хорошо, дочка. Все уже хорошо.