amnesia?

Глаза ошпаренно пробежали по оголенным участкам тела Глеба, оставляя после себя шипящий след. Где-то внутри все заполыхало, отводя пересохший язык к нёбу, заставляя Славу недоуменно застыть на месте в жалких попытках отвести взгляд. И в самом деле нелегко. Насупленный Глеб возился у плиты, как настоящая кухарка. Отмерив точное количество соли, он добавил щепотку в сковороду и пару раз перемешал лопаткой. Приметив Славу, Голубин со спешкой схватил со стула футболку и натянул на себя, кинув секундный озадаченный взгляд. – Извини, тут душно, а окно какого-то черта не открывается, – с долей вины в голосе проговорил он, – садись, я твой любимый стейк приготовил. Славе в новинку сидеть вот так за столом с человеком, который проявляет такую явную заботу. С человеком, который с глубоким вниманием слушает его застенчивые реплики, а потом произносит это трепетное «Славик» губами, сложенными в тянущей улыбке. В новинку легкие, полные нежности прикосновения к озябшим рукам, не нарушающие личного пространства, не переходящие за грань. А где эта грань, Слава и сам не знал. Едкий трепет впитался в футболки, распространяясь дальше по воздуху, а мученически душевная атмосфера родного дома не давала Славе покоя. Тело помнило всю эту обстановку, эти стены и полы, из-за чего хотелось к чертям собачьим разнести свои мозги, которые не хотели вспоминать самое важное. Вот он – такой близкий и такой далекий Глеб, прямо перед ним сидит. Знакомый, блять, незнакомец. – Глеб, а ты можешь что-то рассказать о… нас? – осторожно спросил Слава, отпивая из огромной чашки сладкий чай с привкусом мяты. – О нас? Хм, – Глеб задумался притворно, Михайлов это понял сразу, – врачи сказали не помогать тебе вспоминать. Так что о нас что-то серьезное скзать не могу. На эту реплику Слава лишь недовольно фыркнул, но сдаваться явно не собирался. – Ну тогда расскажи, что ты знаешь обо мне? Глеб отставил свою чашку и взглядом вонзился в глаза напротив. Славу от этого развезло, сжало до дрожи в ногах. Нет, никакого страха, лишь неподдельный интерес. – Ты кладешь три ложки сахара в чай, зеленый – любимый цвет, а в детстве мама называла тебя Славунтиком, – Глеб начал загибать пальцы под любопытный взгляд Михайлова. – Любишь полевые цветы, но у тебя на них аллергия. А ночью ты любишь стаскивать мое одеяло и закидывать на меня ноги. Еще ты очень мило чихаешь, когда смотришь на солнечный свет и терпеть не можешь корицу. А еще ты просто ахуенно стонешь во время секса. И от последних слов по телу проходит разряд, а чашка почти вылетает из рук. Такая приторно-пошлая улыбка на лице Глеба и Славе непонятно, от чего жар внизу живота возник. Елозит на стуле, стараясь чуть подавить спонтанно возникшее желание накинуться на Голубина и в кровь смять его губы своими. – Хах, ладно, извини, – Голубин уже убирает посуду со стола, попутно разминая шею круговыми движениями головы. Такой по-настоящему домашний Глеб в сползающих домашних штанах и растянутой футболке казался беззащитным, но ошибочно. – Спать пора, и, вообще-то, мы спим вместе. Но если тебе некомфортно я могу лечь на кухне на раскладушке. – Нет, все нормально. – Точно? – Точно. И Слава под стойкое, еле уловимое дыхание всплывающей из-за горизонта луны поплелся за Глебом в темноту одиночной комнаты.