Красной нитью

      Москва встречает обыденным городским шумом просыпающегося мегаполиса и свежестью утренней прохлады. Паша с жадностью глотает этот лёгкий морозец, звуки и запахи в себя впитывает, взглядом по окрестностям бегая, пытаясь не то прочувствовать эту обыкновенность, не то запомнить каждый миллиметр пространства окружающего. Взгляд, цепкий и внимательный, быстро скользит по соседним высоткам, машинам припаркованным, прохожим, медленно по своим делам бредущих… Настоящее и обычное… Как раз то, чего не хватало так долго и так мучительно.       Костенко стоит позади, ни словом, ни прикосновением, ни дыханием, ни даже взглядом цепким стараясь не нарушить эттот ритуал странный. И все же, какой этот пацан необыкновенный. Едва совершеннолетие отметил, а в глазах уже мудрость поколений целых, печаль безграничная и осторожность… Эта чертова осторожность. Сейчас, зная даже не половину всего, что пришлось пережить этому ребенку сумасбродному, генерал понимает, что иным быть он и не может. Слишком взрослый для лет своих юных. Слишком многое повидавший.       — Ну, и куда пойдем? — дождавшись, когда Вершинин осмотр территории закончит, нарочито весело спрашивает Сергей, сам, однако, быстрым взглядом обстановку оценивая. Отчего-то тревога иррациональная в душе у генерала таится, но он, годами на службе натренированный, ни одним жестом это не показывает: хоть кто-то должен спокойствие и уверенность проявлять.       Вершинин смотрит как-то потерянно и затравлено, словно ребенок, которому свободу выбора дали, а тот и не знает, что делать с ней, некогда такой желанной. Плана в голове он не имел никакого, когда, одним только предчувствием ведомый, поскорее сбежать пытался из стен квартиры генеральской. Хмыкая как-то неоднозначно и что-то бурча себе под нос, он движением резким разворачивается куда-то в сторону длинных улиц, и уверенно шагает в направлении выбранном, сам не зная, куда приведет его дорога эта. Генерал поступью тихой шагает следом, дистанцию в несколько шагов соблюдая. Контролирует ненавязчиво. Всё ещё боится, что пацану этому безбашенному в голову его светлую придет мысль побег устроить. — Ты что, сбежать от меня задумал? — спрашивает иронично, тревогу свою за шуткой маскируя, — Не получится. Найду все равно, — с усмешкой добавляет.       Генерал мимоходом свои шутки тревожные бросает, и Паша вроде бы и понимает, что с ним в иронию пытаются, однако мысли его нестабильные волей-неволей в прошлое возвращаются. Резко и стремительно Вершинин в воспоминания окунается, останавливаясь в своем движении бесцельном. — Бежать от меня даже не пытайся. Идти тебе здесь некуда. А я город как свои пять пальцев знаю, найду все равно — с какой-то усмешкой нервно-злобной предупреждает всё ещё подрагивающего от всего, с ним недавно случившегося, парня, что с видом задумчивым рядом шагает.       Павел хмыкает, бурчит себе под нос что-то нервное, обвиняющие что-то, но рядом плетётся покорно, глаз своих красивых от асфальта не поднимая. Дистанцию держит, но сам же понимает: идти ему некуда. Теперь один только выбор у него: аварию предотвратить, все содеянное исправить и надеяться, что это к жизни вернёт и друзей лучших и девушку любимую. А Костенко, назло словно, ближе притирается, едва плечом своим не касается, своей аурой и своим желанием нечеловеческим, безумным абсолютно, давит. Вздохнуть не даёт на улице, где воздуха свежего не занимать. И Паша подальше отодвинуться рад бы, в пару шагов отставать хотел бы, чтоб только не ощущать на себе взгляд этот сумасшедший, однако вольности такой себе не позволяет. Кто знает, что на уме у безумца, по правую руку от него шагающего…       Отдела милиции, уже известного ему по приключениям пережитым, достигают они как-то внезапно. Вершинин вздрагивает, вспоминая всё, что стены здания этого хранят. Допрос и заключение пережитое с каким-то приятным умилением всплывают в голове. Встреча с капитаном, который тогда ещё адекватности не растерял своей, отзывается лёгкой ностальгией в душе юной. Следом всплывают в памяти страх, погоня, стрельба, друзей его жизни забравшая, что в этом же здании, только многим позже случилась. Павла от этих воспоминаний передёргивает всего, что от взгляда внимательного бывшего-капитана-кгб не укрывается. — Мы всё исправим, Паш, — говорит уверенно, на плечо своего спутника юного руку укладывая.       Паша кивает машинально, мыслями и не здесь уже совершенно. Однако инструкцию по действиям дальнейшим слушает внимательно, тщательно запоминая каждое слово и про себя прикидывая, на каком из этапов плана этого сумасбродного от Костенко избавиться можно. Когда необходимость всякая в сохранении жизни его пропадёт. Повторно в лапы этого бандита Павел попадать не хочет совершенно, а значит, от Костенко избавиться придётся, хоть это с собственной моралью и разнится абсолютно.       Пока бывший-капитан-кгб ловко свершает свою часть действий в плане безумном, Паша пытается придумать свой. Прикидывает, как сделать так, чтобы и друзей своих погибших к жизни возвратить, и при собственной жизни, ему лишь одному принадлежащей, остаться. Мысли в голову не идут совершенно, постоянно сбиваясь на все с ним произошедшее. Отчаянно хочется закурить, хоть он и не страдал зависимостью такой никогда. И пока, с успехом переменным, он думает, как от врага своего избавиться, Костенко резко выныривает из здания милиции одной лишь головой, кивая, мол, путь свободен — проходи. И Вершинин весь подбирается, из своих мыслей выплывая, мягкими шагами следует за мужчиной, стараясь шума лишнего не издавать, да внимания на себя не обращать.       В комнате с оружием пахнет металлом, оружейной смазкой и опасностью. Она горьким привкусом оседает где-то на корне языка, неприятно щекочет нёбо и тяжёлым ощущением проваливается куда-то вглубь грудной клетки, почти физически обжигая изнутри. Пока Костенко со знанием дела подбирает оснащение, Паша оглядывается вокруг, присматривая что-то, что ему поможет от сумасшедшего этого избавиться. — Что, выбираешь, чем меня прикончить сможешь? — с усмешкой спрашивает бывший-капитан-кгб, и Паша вздрагивает, словно он преступник, которого поймали на горячем. Оправдываться он и не думает, но то, с какой лёгкостью угадываются мысли его, пугает.       Костенко подходит ближе, одной рукой подталкивая Вершинина куда-то к оружейным стеллажам, пока тот с тихим шипением не врезается в холодный металл спиной. Сергей молчит. Стоит близко — глаза в глаза. Дыхание у него тяжёлое. И взгляд неподъемный абсолютно. Угрожающий. И Вершинин явно понимает, что ощущение опасности, его преследующее, не от обилия оружия вокруг, а от человека, что с ним рядом находится. — Не сможешь ты убежать от меня, Паш, — говорит всё же Костено, один выдох Пашин на двоих разделяя, — смирись, — и прижимается губами куда-то под подбородок, ловко перехватывая вскинувшуюся было для удара руку. Дышит тяжело, когда роняет удерживаемое ранее оружие. Освободившейся рукой прижимает Пашу за поясницу ближе к себе. Притирается.       Паша дыхание задерживает, смотрит наверх куда-то, отчаянно и безысходно. В голове мысли рождаются, что это наказание его за все, что совершил он. За все, что с друзьями его произошло. По его вине произошло. И теперь вселенная его наказывает этим сумасшедшим, на нем помешанным. Рука мужчины ловко ныряет куда-то за пояс джинс, цепляя теплую кожу и вызывая у Паши мурашки, быстрым галопом разбегающиеся от места прикосновения по всему телу. Тело деревенеет, и сопротивляться сил не остаётся никаких.       В Пашиной голове яркими образами всплывает дальнейшее событий развитие. Вот его ловко разворачивают, лицом утыкая в железные стеллажи, заставляя охнуть от контакта холодного металла с нежной кожей лица. Вот крепкие руки бывшего-капитана-кгб жёсткой хваткой вцепляются в его бедра, подтягивая их ближе, заставляя прогнуться, пока чужое колено ныряет между его ног, разводя их в стороны. Дальше, словно по палочки волшебной мановению, его джинсы вместе с бельем, крепко на бедрах сидящие, сползают куда-то к лодыжкам, оголяя самые интересные части тела. Крепкая рука на удивление нежным движением проходится по оголившимся ягодицам, одними пальцами лишь ныряя между упругих половинок, поглаживая ещё раскрытое после пережитого насилия колечко мышц. За спиной, где-то около плеча, слышится шумный выдох, следом за которым к этому самому плечу прижимаются горячие шершавые губы, прямо через слои одежды оставляя невесомый поцелуй. Пальцы мягко проникают внутрь, заставляя Павла зажмуриться и сжать зубы, чтобы не закричать от боли, душевной и физической. Мужчина удерживает его одной рукой за таз, мягко поглаживая большим пальцем, словно успокоить пытаясь. Пахом притирается ближе, сквозь брюки позволяя ощутить уже возникшее возбуждение. С неприличным звуком вытаскивая пальцы, Костенко ловко разбирается со своими штанами, облегчённо выдыхая, когда на возбуждённый член перестает давить ткань. Он пристраивается к пульсирующему колечку мышц, протискиваясь внутрь, все же выбивая из Вершинина болезненный выдох, а затем, потеряв всякое самообладание, грубыми толчками вбивается внутрь, заставляя металлические стеллажи недовольно скрипеть, от совершающегося кощунства…       К счастью Вершинина, всему, родившемуся в его изнуренном сознании, произойти не суждено. Костенко отходит от него через короткое время, не пытаясь сделать больше, не пытаясь все картинки, Павла преследующие, осуществить, но взглядом одним обещает, что это не конец. Что ещё воплотит он в жизнь все, чего ему так хочется. И что Паша, при всем желании своем, ничего изменить не сможет.       И выхода у него нет. И деться ему некуда.