Эпилог
21 сентября 2019 г., 00:04
Говори, да не заговаривайся. В.И. Даль. Пословицы русского народа.
«Дождь будет», — подумал Николай Васильевич, глядя на небо над Затонском. Отошёл от окна к столу, на котором лежал позавчерашний вечерний номер «Затонского Телеграфа». Передовица пестрела восклицательными знаками, многоточиями… «Ай, да Ребушинский! Ай, да…» Хотя начиналось-то всё очень просто, можно сказать, буднично… Тот день, когда допрашивали контрабандистов, завершился не совсем обычно. Только Антон Андреич закончил свой рассказ, как в кабинет, постучавшись, вошёл дежурный полицейский: — Там господин Ребушинский требует принять его. — «Требует»! — передразнил полицмейстер. — Прямо городской голова, а не издатель газетёнки. — Я слышу, — нарисовался Алексей Егорович в дверях, — как вы пренебрежительно отзываетесь о печатном органе нашего славного города. Это оскорбление, и я обязательно его обжалую. Но сейчас я хочу знать… почтенные жители нашего города, — поправился издатель, — желают знать подробности расследуемого дела. Вы не имеете права скрывать правду! В случае отказа я не премину сообщить нашим читателем о сем прискорбном факте… — Господин Ребушинский, — строго и официально перебил Трегубов, — вы мне… нам угрожаете? — Не угрожаю! — негодующе выкрикнул издатель. — Но предупреждаю, что я… — В камеру захотели? — рявкнул полицмейстер, подымаясь. — За что? — опешил Алексей Егорович, разглядевший адвоката Миронова и тут же растерявший всё своё негодование. — За угрозы в адрес полиции — раз, — начал загибать пальцы Николай Васильевич. — За шантаж — два. За помеху следствию — три. За оскорбление полицмейстера при исполнении — четыре… Хватит для начала. Или ещё добавить, господин издатель? — Полицмейстер встал, одёрнулся. — Дежурный, проводите господина Ребушинского… — и, прищурившись, посмотрел на издателя. Тот ахнул и отпрянул назад, вытаращив от ужаса глаза. Видать не забыл, как уже сидел! — в камеру. — Слушаюсь. И дверь за полицейским закрылась. — Бедный издатель! — «посочувствовал» Михайлов. — Не любите вы свою прессу, господа. Не то что у нас, в Твери, — и вздохнул нерадостно: — Покою от неё нет ни днём ни ночью… — Вот-вот, — согласился Трегубов, — и нам тоже… одни беспокойства. — Так, может быть, дать ему… корочку пожевать, — неожиданно сказал Миронов. — Какую корочку? — грозно повернулся к адвокату полицмейстер. — Он из этой корочки такой… каравай сделает, что не прожевать, не сглотнуть!.. Сами, года не прошло, как «накормили» издателя его же газетёнкой, а теперь такое говорите… — Так я же для пользы дела, — стал оправдываться Виктор Иванович. — Алексей Егорыч, если что не узнает, так сам придумает. А мы ему сенсацию на блюдечке поднесём, перчику и горчички дадим — он сам нужное нам блюдо и сготовит… — Из чего же? — уточнил полицмейстер. — Из контрабанды! — догадался Михайлов. — Именно, — согласился Виктор Иванович. — Пусть свободная пресса тоже примет участие в торжестве закона и справедливости. Трегубов поморщился: — Век бы не видеть эту «свободную прессу»… — Не скажите, Николай Васильевич, — вновь вступил в беседу тверичанин. — Свободная пресса иногда — подчёркиваю: иногда — бывает очень даже полезна. Вот у нас в Твери есть известный репортёр Штанов Клавдий Авдеевич, пишущий под псевдонимом Каштанов Аристарх… Может, слышали, господа? — обратился Михайлов к сидящим. Коробейников энергично кивнул, остальные неопределённо пожали плечами. — Фантазёр страшный! Пишет так, словно сам был участником или очевидцем событий. На самом деле ничего подобного. Его дальше приёмной не пускают. Но… — Андрей Антонович поднял палец вверх. — Наш полицмейстер изредка, для пользы дела, разумеется, приоткрывает «покров тайны», как он говорит, перед репортёром. Под страшным секретом, естественно, ему рассказывают о погоне, обыске или облаве. Но «никаких имён»! И Штанов — простите, Каштанов — упоминает имена одной только буковкой: полицейский С., убитый М., пострадавший К. и тому подобное. Зато расписывает так, что любо-дорого! Газету с его статьями прямо у разносчиков из рук рвут! — Наш затонский издатель тоже пишет любо для себя, дорого для нас. Читаешь и удивляешься: какой он умный и какая полиция глупая! Вот взять хотя бы прошлогоднее дело с кладом Кудеяра… И полицмейстер в красках рассказал, как Ребушинский написал статью об иконе, как был похищен преступником, как оказался в склепе и чем всё это закончилось. Михайлов посмеялся: — На каждый пряник есть свой кнут. — А что сказать-то нашему газетчику? — задумчиво произнёс Трегубов. — Что контрабандистов взяли. — И всё?! Ребушинского это не устроит. Он захочет подробностей… — И он их получит! Под большим секретом ему сообщат о засаде. Если он будет писать о ней, то детали может придумать, какие хочет, но в рамках разумного… Глаза у полицмейстера нехорошо блеснули. Штольман мог поклясться, что коварно. — Я вас понял, Андрей Антоныч, — сказал Николай Васильевич, оглядывая сидевших в кабинете: — И кто ж у нас будет… таким разговорчивым? — Тут не дознаватель нужен, а обычный полицейский, — сказал молчавший всё время разговора Штольман. — От него «тайна следствия» будет убедительней. — Кто-нибудь из новеньких? — предложил Михайлов, понимая, что выбор из своих труден. — Сёмушкин! — встрепенулся Коробейников. — Очень толковый юноша. — Ну, вот вы и определились, Антон Андреич, — сказал Штольман, и помощнику показалось, что в голосе следователя прозвучало сожаление… Алексей Егорович метался по камере, как загнанный волк. Ну, вот зачем, зачем он пришёл в управление… в столь неподходящее время! Пришёл бы попозже… Авось, удалось бы узнать что-нибудь сенсационное… Хотя у кого бы он узнал?.. «Тайна следствия» — магические слова, закрывавшие перед издателем все двери и окна. Даже малюсенькой щёлочки не было… Свои, то бишь затонские, ни слова не скажут. Будут только многозначительно улыбаться или молчать, а уж чтоб на полицейскую операцию допустить!.. Ребушинский сел на топчан и сложил руки на груди. Вот сколько ему ещё здесь сидеть, скажите, пожалуйста? За что? Ну, сказал он… не подумавши… А адвокат Миронов так посмотрел!.. Не любит его адвокат, ох не любит! А ведь в той газете, что пришлось вкусить издателю в трактире, Алексей Егорович правду истинную написал. Вот за правду и не любят, вот за правду он и страдает! Издатель снова вскочил и подошёл к решетчатому окошку. За окном — солнце, воздух… воля! «Мы вольные птицы…» — припомнились чьи-то слова. Мы — это издатели, репортёры, газетчики. Правда — наше всё! За неё и страдаем… Я страдаю… Я в заточении за правду… Сижу за решёткой в темнице сырой… Алексей Егорович оглянулся. В камере было сухо, но это не важно: строка-то какая! Прямо стихи!.. Хотя кто-то уже говорил такое… или нет?.. Говорил, точно, Пушкин! Чтоб ему пусто было! Прямо изо рта вырвал!.. Ребушинский опять сел на топчан и пригорюнился. Правду ему не говорят, за его правду в камеру сажают, красивые строки из-под носа уводят… Нет в жизни счастья… ни издательского, ни человеческого. В двери заскрипел ключ. Издатель вскочил… — Ребушинский Алексей Егорович? — спросил незнакомый молоденький полицейский. — Д-да… — Издатель «Затонского Телеграфа»? — Да… А что… — Выходите! — К-ку… д-да?.. — Велено вас отпустить. Ребушинский не стал переспрашивать и опрометью выбежал из камеры. Пронёсся по коридору, пролетел приёмную и, только выскочив на площадь перед управлением, перевёл дух. Оправился: одёрнул сюртук, поправил шляпу на голове, заложил одну руку за спину и только сделал пару-тройку вальяжных шагов — мол, прогуливаюсь я здесь мимо… а вы чего подумали? — как его окликнули: — Господин Ребушинский, вы забыли… Оглянулся: из дверей управления выходит давешний молоденький полицейский и помахивает… блокнотом, с которым Алексей Егорович никогда не расстаётся. Хлопнул себя по карману — точно, его. Забыл, видно, в камере, на топчане. — Благодарю, — выхватил из рук полицейского своё имущество издатель. — А вы новенький? Что-то я вас не помню… — Так точно, новенький, — гордо сообщил юноша. — Сегодня только прибыл и сразу — в дело!.. — и вздохнул счастливо. У Ребушинского ёкнуло: новенький! Никого не знает, всё впервые… Удача прямо сама плывёт в руки! Не упусти свой шанс, Алексей! — Откуда прибыли? — доброжелательно спросил он. — Из Твери, — словоохотливо отозвался полицейский. — Из сыскарской школы. — И сразу в дело?! — восхитился Ребушинский. — Повезло вам… — Ещё как! — оживился юноша. — Тут тебе и поиск улик, и допросы свидетелей, и контрабандисты, и засада… Да-а-а. — Контрабандисты! Засада! — свистящим шёпотом произнёс издатель. На такую удачу он даже и надеялся! — Молодой человек… Простите, как вас… ваше имя-отчество? — Федот Авдеевич. А что? — Вы не могли бы… Алексей Егорович оглянулся на здание управления. На площадь выходили окна кабинетов полицмейстера и Штольмана. Как бы они не увидели! Подхватив молодого человека — источник сведений о «тайнах следствия» — под руку, Ребушинский увлёк того за ворота. — Не могли бы вы рассказать подробнее о том, что вы сегодня видели? — Ой, — махнул рукой Федот Авдеевич. — Так много всего было! — Ну, а самое-самое? — молитвенно сложил руки с зажатым в них блокноте и карандашом издатель. Юный сыскарь задумался. — Самое-самое… Засада! — покрутил он головой. — Никогда не забуду… Сумерки, кусты, скрип уключин и… они! — А где? — спросил Ребушинский, торопливо записывая в блокнот ценные сведения и чуть не ломая карандаш о рвущуюся бумагу. — Да я не знаю… ещё, — сокрушённо вздохнул Федот Авдеевич. — Первый день… не успел… — Ну, хоть приблизительно… — Так это… от лодочной пристани по тропинке… вниз по течению… — Понял, — закивал головой, словно норовистая лошадь, издатель. — И последний вопрос… — Нет-нет! — испуганно отшатнулся юный полицейский. — Нам нельзя… тайна следствия и всё такое… Мой тверской начальник… — понизив голос и оглянувшись, — он тоже принимал участие в задержании… меня по головке не погладит. — Не беспокойтесь, Федот Авдеич, — блестя глазами строчил в блокноте Ребушинский. — Никаких имён и названий. Ничего лишнего! Издатель поставил точку и захлопнул блокнот. Завтрашний вечерний номер — к сожалению, к утреннему он не успеет — выйдет с сенсационной статьёй. В Затонске снова контрабандисты! Операция по их поимке, в которой принимал участие и сам автор… Ах, какой будет статья! Каштанов удавится от зависти! — Благодарю от всей души! — убегая, прокричал Алексей Егорович. — Не за что, — негромко ответил Сёмушкин и вернулся в управление доложить о результатах операции «Корочка»…***
Трегубов отложил газету и вздохнул. Алексей Егорыч, Алексей Егорыч! Какая же неуёмная у вас фантазия! Погоня, стрельба, поножовщина, реки крови… Засада, завершившаяся тихо-мирно задержанием трёх контрабандистов, под пером затонского издателя превратилась в кровавую драму… Взять хотя бы перл про кровь, «лившуюся из раны в плече и образовавшую лужу под ногами». Ну, где он увидел лужу на песке?! Или про «пули, свистевшие над головами полицейских, по-пластунски подползавших к стрелявшему обеими руками контрабандисту». Он что, специально стрелял поверх голов? И самое главное — сам автор статьи «полными ужаса глазами» наблюдал за стрелявшим «одновременно из штуцера и кольта» контрабандистом, вжимался в песок, «чтобы пули его не задели его трепещущее тело», и прятался «за углом пещеры в густых зарослях». Из трёх мест одновременно… или мгновенно перебегал… или моментально переносился. Как дух. Да уж! Каравай из кинутой издателю корочки получился на славу! Трегубов встал и отошёл к окну. Всё хорошо, что хорошо кончается. Дело о самоубийстве Раисы Скамейкиной переквалифицировали в убийство и закрыли. Спасибо Коробейникову. Девочка из Заведения Аглаи Львовны… У неё оказался счёт в банке, открытый её матерью, когда она была содержанкой известного купца Воздвиженского, а тот на свою любовницу не скупился. Теперь Тася — барышня Анастасия Григорьевна Морошкина, с паспортом и средствами, достаточными, чтобы оставить нынешнюю профессию… Вчера она уехала из Затонска навсегда. Куда — Бог весть… Сегодня в сопровождении семейного адвоката Макарского тело Глеба Дорогомилова отправили в столицу специальным грузом. Зоя Филипповна не стала утруждать себя приездом в Затонск. Лариса Камышина вернулась на лодочную пристань, но осенью, по словам Анны Викторовны, собирается то ли в Петербург, то ли в Москву, то ли ещё куда… Дело контрабандистов, как и обещал Михайлов, забрали в Тверь. Хоть об этом голова болеть не будет. За окном тучи, весь день блуждавшие вокруг Затонска, наконец, сгрудились над городом, в них загрохотало, пару раз сверкнуло, и полил дождь, сильный, но по-летнему короткий. После такого дождя и дышится легче, и на мир смотреть веселее… Он прибьёт пыль на земле, смоет все следы…
