Письмо

— А вы знаете, что если резать поперек запястья, а не вдоль, то крови будет меньше и ваша вероятность умереть тоже будет близка к нулю? — Да, знаю. — А вы знаете, что самые вкусные таблетки — это снотворное. Мне в одной аптеке сразу пять пачек продали. Я успел распробовать, так что можете у меня совета спрашивать, если вдруг нужно будет. — Спасибо, я учту. — А еще…. — Обееееееед!!! — Фух, ну, слава богу. Дазай лежал здесь уже месяц. В больницу его отвезла мать, которой надоело видеть, что сын ходит в бинтах. Да, именно надоело. Такое слово больше подойдет данной ситуации, потому что «она беспокоилась» никак не свяжется с злым взглядом уже немолодой женщины и швырянием доктору в лицо папки с фотографией на титульном листе. — Вылечите этого психа! — крикнула она и ушла, оставив ошарашенного врача вместе с сыном одних. С тех пор Дазай никогда не улыбался. На его лице еще никто в больнице ни разу не видел улыбку. Нет, только ухмылку, да и то, когда тот издевался или веселился в своей любимой манере. Осаму здесь нравилось. Тут никто не донимал его учебой, которая последний год была как кость в горле, а бросить не позволяла все та же злобная мать, которая и запихнула его сюда. Здесь ему дали свободу, не впихивали еду насильно, даже курить разрешили, только вне больницы и не более одной сигареты в день. А книг ему навезли…парень был просто счастлив. Одна медсестра даже прикатила как-то тележку на манер «девочка-скаут», только вместо печенья там лежали книги. Много. Очень много. И все они были разные: старые, новые, фантастика, детектив, маленькие, больше, на иностранном языке, темные, яркие и так далее. Дазай аж всплакнул от счастья, свалившегося на его голову. За первую неделю Осаму прекрасно освоился на новом месте и был рад всему, кроме одного — ему запрещали себя резать. В его палате не было ни одного острого предмета, даже на углы кровати налепили какие-то странные мягкие штуки, которые ничем не отдерёшь, словно их приклеили суперклеем на века. И Дазая ломало. В особо сложные периоды он просто носился по палате и бился обо все, что только попадалось на пути, царапал ногтями себе кожу и пытался покалечить себя зубами, но врачи быстро сообразили, что к чему, и теперь перед самым началом ломки обматывали его, словно младенца, в смирительную рубашку и запирали в комнату с мягкими стенами. И единственное, что Дазай мог делать в таком состоянии — это кричать. Он и кричал. Громко, пронзительно, выплескивая всю ту боль, что кипела внутри него. Тело не чувствовало ничего, зато душа горела адским огнем, а горячие слезы высыхали на лице и вновь обжигали тонкую кожу. Так Осаму мог находиться чуть ли не весь день, до самого прихода медсестры. Помимо Дазая здесь жили еще несколько человек. Здесь — в том отделении, куда запихнули Осаму. Самым младшим в их компании был мелкий худой подросток Ацуши, который впоследствии оказался чуть ли не самым старшим из их шестерки. Старше был только Дазай. Ацуши попал сюда из дома своих приемных родителей. Они усыновили его в десять лет и первое время вели себя как настоящие родители, а потом…потом приемный отец Ацуши начал пить. Сначала никто не понимал, с чего вдруг хороший и порядочный мужчина с неплохим делом и отличной семьей вдруг станет так напиваться, а потом….Накаджима плохо помнил тот день. Он вернулся из универа, тогда еще они с друзьями решили отпраздновать сданную сессию. Было уже поздно. Мать часто допоздна оставалась на работе, как было и в тот день. А отец был дома. Пьяный. Накаджима помнил лишь тяжелый удар по затылку, а потом боль где-то внизу. Очнулся он уже в больнице, а после его поместили сюда. Своих приемных родителей он больше не видел, да и не думал, что хотел бы. Вторым во всех списках обычно числился темный паренек или «злюка», как его называли даже медсестры, что уж говорить о «соотделенниках» (они не были сопалатниками). Ходил во всем черном: черная пижама, черные тапки, черная маска на лице, черные наушники, черные волосы, и только глаза темного паренька были серыми. Акутагава Рюноскэ попал сюда вместе с сестрой после смерти родителей. Девочка пострадала и практически сразу из отделения была отправлена в хирургию, а мальчик остался здесь. После лечения оба вышли из больницы. Их отправили жить к родственникам, потом сюда попал уже один Рюноскэ. Его три раза ловили на странных проявлениях агрессии, которая никогда не была обоснована. И когда на четвертый он чуть не избил собственного дедушку, его быстро отправили в больницу на лечение. Акутагава попал сюда раньше всех и жил в своей палате уже третий месяц. Кёка была тихой и послушной девочкой…до тех пор, пока разговор не заходил о ее прошлом. Тогда нужно было вызвать врачей и колоть малышке шприц с успокоительным, потому что такого буйства не дождаться даже от Акутагавы. Последний раз Изуми кинула вазу от цветов в медсестру и чуть не разбила той голову. После этого на всеобщие собрания и встречи, а также на прием пищи, малышка ходила в специальных рукавичках, которые не давали ей активно использовать всевозможные предметы. Иногда ей разрешали есть самой, а иногда ее кормила одна из приставленных к ней медсестер. Как позже выяснилось, Озаки Коё знала маленькую малышку еще с детства и являлась ей тётей. Ичиё Хигучи, наверное, была самой активной и самой веселой из всех. Так казалось на первый взгляд, даже Осаму так думал, пока не прочитал ее карту болезни и выставленный диагноз. (да, пациентом нельзя брать карты ни свои, ни чужие, и вообще влезать в дела врачей, но это же Дазай). Блондинка всегда была готова на все, хоть залезть на Эверест, хоть уплыть на дно океана. Как-то она даже связала из одной простыни и пододеяльника «веревку» (как она гордо называла эту жуть) и уже готова была спуститься с окна по типу «тарзанки» — привязать к ногам и полететь навстречу приключениям, но Ацуши быстро позвал санитаров, которые насильно успокоили не на шутку разбушевавшуюся девушку. И даже несмотря на все это, Хигучи все равно оставалась донельзя веселой и до жути забавной. И последним индивидом, который тоже умудрялся раскрасить их серые больничные будни, был пацаненок (как называл его Осаму) с странным именем Чуя Накахара. И странным оно было только потому, что Дазай так решил. Вот и вся причина. А тот факт, что само имя Дазая даже созвучно не было похоже ни на одно имя в мире, его никак не трогал. Вообще, этот экземпляр был самым вредным из всей компании, самым громким и самым интересным, потому что над ним Дазай мог издеваться сколько душе угодно, и даже время суток ему совершенно не мешало. Заявиться посреди ночи в соседнюю палату и разбудить рыжего говоруна, спихнув с кровати — обычное дело. В ответ на это суицидник тоже получал свою долю пинков, синяков и «красивых» слов. Как-то утром Дазай проснулся с усами на лице, а Чуя с пастой на руке (а потом и у себя на лице). Они измывались как могли, демонстрируя друг другу свои необъятные словарные запасы. Какими только фразочками они не кидали друг друга. И все-таки, даже несмотря на их веселое настроение, непрекращающуюся войну и многочисленные споры, были те темы, о которых они никогда не говорили и которых никогда не касались. Дазай видел карточку Чуи. Он прочитал ее вдоль и поперёк, потратив на это всю ночь и даже часть утра. Синяки «а-ля панда» под глазами Дазая видело все отделение, но тот не сказал об этом ни слова, а папку с делом тихонько положил в ящик главврача. Чуя мог ворваться в палату Осаму и разгромить все, что попадалось на его пути. После его прихода комната, некогда бывшая чистой и аккуратной, напоминала апокалипсис, так сказать, «после». Даже в ванной рыжик мог устроить невероятный погром, но одну вещь никогда — книги. Стопочки всевозможных книг разных мастей, с разными сюжетами, обложками, названиями он никогда не трогал. Первой выписали Кёку. Точнее, Коё просто по итогу оформила над ней опеку и под свою ответственность забрала её к себе домой. Все прощались с ней, желали удачи, Ацуши даже всплакнул, а Дазай стоял позади всех и молча наблюдал за разворачивающейся слезливой сценой. Он читал дело Изуми и прекрасно понимал, что сюда она вернется очень скоро. Акутагаву забрала сестра. Осаму видел ее радостную улыбку и знал, что рядом с ней Рюноскэ будет в безопасности. Она сможет о нем позаботиться. А через некоторое время семья Акутагавы во главе с большим белым лабрадором приехали за Ацуши, который был не то, чтобы в шоке, а просто в ахуе. Осаму положил ему одну из своих книг в сумку, когда тот весь такой радостный бегал по палате и кидал в свой багаж все, что попадется под руку. Вместе с ним радость разделяла такая же радостная Хигучи, которая совершенно не понимала, и что происходит, и просто пользовалась моментом радости товарища по несчастью. Они играли в свои «догонялки» до самого обеда, пока не пришла Наоми и не пригрозила, что позовет Джуничиро, если они и дальше будут так шуметь. Накаджима тут же притих, услышав про самого страшного медбрата во всей больнице, а Хигучи хоть бы хны — так и продолжила носиться по палате. Пришлось снова звать санитаров и тащить всем давно знакомый шприц. После отъезда Ацуши, Хигучи перевели в другое отделение, потому что обычными методами терапии и легкого медикаментозного лечения уже нельзя было «заглушать» симптомы болезни. С каждым днем девушке становилось хуже, и, по итогу, она так и не вернулась в палату. Главный врач рассказал Осаму, куда перевели Ичиё. Дазай молча выслушал, кивнул и продолжил читать, а ночью выкинул дело Изуми в мусорный ящик. Эта папка ей больше не понадобится. И ему тоже. Главный врач давно знал, что Дазай иногда тайком пробирается в его кабинет или в архивный отдел и крадет, берет, заимствует на время некоторые дела больных. Сначала Юкичи был настоятельно против этого и жутко злился, когда обнаруживал очередную пропажу у Осаму в ящике прикроватной тумбочки, но потом, когда Дазай начал разговаривать с ним не как пациент с врачом, Фукузава тут же понял свою ошибку. Мальчик был гениален не по годам. Он видел то, что не замечали другие. Ему важны были все детали, до мельчайшей подробности. Ему было интересно все — от песчинки на полу до чашки на столе. В чем угодно он мог найти смысл, но это не был обычный научный фанатизм, с которым люди были просто невыносимы и ужасно бесили всех окружающих, а кое-что иное. Как-то раз Юкичи даже принес парню тест на айкью, но вечером нашел его в собственной кофейной кружке в виде пепла. И у него даже не возник вопрос, где Дазай нашел зажигалку или хотя бы спички. Новый Год Чуя и Дазай встречали в одиночестве. Наоми только принесла им по куску пирога, который одна из медсестер принесла на ночную смену, и по кружке глинтвейна, приготовленного Джуничиро. Оба сначала боялись его пить, страшась какой-либо отравы, подсунутой им злым рыжим медбратом, а потом все же собрались с духом и выпили свои порции залпом, потому что услышали тяжелые шаги где-то на лестнице в другом конце больницы. Танизаки старшего они боялись, как огня. И не зря. — Чуя, Чуя, ах ты мой Чууууя. Дайка я тебя за-це-лууууююююю! — орал на весь коридор до жопы веселый Осаму, кружась в каком-то странном танце, словно призывал демона с того света. Ему бы бубен еще и плащ в довесок. Отличная комбинация для дурки. — ДАЗАЙ! — а это уже с другого конца коридора. Своим ультразвуком Накахара мог выбить нафиг все окна, если бы повысил голос еще на пару тонов вверх. А Осаму только и рад предстоящей заварушке. За сегодня он еще ни разу никому не напакостил. Главный врач недавно сообщил Дазаю о предстоящей выписке. Осаму никак не отреагировал, продолжая читать очередное произведение Шекспира. Вечером Наоми нашла его в душевой. Осаму сидел перед разбитым зеркалом, сжимал в руках окровавленное полотенце и плакал. Выписка была назначена на первое марта. Наоми пыталась подбодрить удрученного парня. Она рассказывала ему разные истории из своей жизни, расписывала красочные перспективы будущей жизни, даже дошла до «отношений» и «детишек», когда внезапно посреди этой подобии «психотерапевтического сеанса» в палату ворвался Чуя и кинул в не ожидавшего такого выпада Осаму свою подушку. И снова бедной Танизаки пришлось успокаивать дерущихся парней, хотя, положа руку на сердце, она была безумно благодарна Накахаре за то, что тот сделал. Дазай стал словно пустым, когда услышал новости о своей выписке. Он даже перестал красть дела из ящика главного врача, предпочитая им свои книги и простое наблюдение за пейзажем за окном. Оживал он только в присутствии Чуи. Первого марта за ним приехала мать. Она похорошела, отрастила волосы, как будто помолодела даже, но…как была «не матерью» так ей и оставалась. Холодный презренный взгляд на свое больное чадо, жестокий властный голос и плевок в душу в виде едких подколов по поводу его жизни и планов на эту самую жизнь. Чуя стоял позади них и молчал. Дазай же не сказал ни слова, выходя из дверей отделения, даже не повернулся. Он боялся. Не того, что Накахара скажет что-то не то, не злых оскорблений, не насмешек, нет. Он боялся, что заплачет, если взглянет на Чую еще раз. Время течет неимоверно быстро. Иной раз очнешься, а уже прошли года. По велению и хотению матери Осаму закончил учебу, нехотя защитив диплом и высидев месяц на своей работе. Потом, подготовив нужные документы и попросив о помощи старого знакомого, отсудил у мамы часть наследства, доставшегося после смерти родного отца, и уехал в другой город. Там он нашел себе более подходящую работу, начал потихоньку вести свое дело и через некоторое время, благодаря своему не маленькому интеллекту и большой силе воли смог выйти на неплохой заработок. О матери он и не вспоминал, полностью позволив ей жить в свое удовольствие и не напоминая о своем существовании ничем, кроме очень редких писем по праздникам и несколькими подарками на день рождения. Пару раз он ездил в свой старый город и даже приходил в свою больницу, где некогда прожил практически год своей жизни. Фукузава с радостью принимал «в гости» своего бывшего пациента и даже познакомил со своим…супругом и их усыновленными детьми. Огай Мори был строгим, но безумно добрым мужчиной с железной хваткой, отличными мозгами и отменным чувством юмора. Их дети — малышка Элис, которая на тот момент уже заканчивала младшую школу, и сын Юмено, который уже является студентом университета, были прекрасными детьми, воспитанными замечательными родителями. Сначала Осаму был немного в шоке, когда узнал, что Фукузава вышел замуж, но потом, посмотрев на ситуацию со всех возможных сторон, пожелал Юкичи счастья и был безумно рад, что мужчина счастлив. Когда Дазай, после небольшой поездки «на родину», вернулся к себе домой, то был немного удивлен, когда обнаружил в почтовом ящике письмо. Осаму открыл его прямо на пороге, даже не заходя в квартиру. — И все-таки ты дал ему его адрес? — устало спросил Мори, заходя в гостиную и садясь на диван рядом с Юкичи. Элис долго не хотела ложиться спать, требуя папу рассказать ей «еще одну, ну, сааааамую последнюю» сказку. — Да, — также устало ответил Фукузава. Сегодня на работе его окончательно доконали. И даже не пациенты, что удивительно, а работники, что еще удивительнее. Наоми сама была готова прибить этих новеньких интернов, которые не могли отличить антидепрессант от успокоительного. Юкичи очередной раз пожалел, что не попытался уговорить Дазая пойти по врачебной стезе. Такой гений бы точно пригодился в медицине. — И не волнуешься? — усмехнулся Мори. До смеха серьезное лицо Фукузавы было точным и кратким ответом на заданный мужчиной вопрос. Огай даже улыбнулся, еле сдерживая смех. Он прекрасно помнил тот день, когда к ним в квартиру ворвался маленький рыжий ураганчик и громко потребовал у Юкичи адрес Дазая. Мори если и удивился, то не сильно. Только по ярким голубым глазам мужчина все сразу понял. — Не волнуюсь, — все же ответил Фукузава, медленно наклоняясь к брюнету. Мори улыбнулся и ответил на поцелуй. И правда, здесь не о чем волноваться. "В эту пятницу, в шесть часов. Бар "Люпин". Если не придешь - сожгу нахрен всю твою библиотеку. Суицидник чертов."