Время расплаты

      Ночь опустилась на город как обычно внезапно. По крайней мере, именно так казалось крадущемуся по территории академии Феде. Охранник, уверенный, что все студенты уже давно сладко спят в своих кроватях, раскачиваясь в кресле, сидел перед ноутбуком, просматривая очередную серию не самого любимого, но популярного сериала. Громкость особо напряженных батальных сцен послужила Чалову отличным фоном, с которым слились его шаги, и нагнувшись, он прошмыгнул в сторону лестницы. На ходу стягивая с шеи шарф, он поднимался на второй этаж, перепрыгивая через ступеньки, чтобы меньше оставлять за собой грязные следы от подтаявшего снега.       Пару раз он умудрился поскользнуться и, едва успев зацепиться за перила, избежал падения. Что страшнее после отбоя, свернуть себе шею или привлечь внимание охранника грохотом своего свалившегося тела, он не знал. Преодолев оставшийся пролет, Федя облегченно вздохнув, проскользнул в длинный, темный коридор. По его ощущениям, время уже перевалило далеко за полночь и быть пойманным в такое время после отбоя, не грозило ничем хорошим.       Единственная надежда была на Сашу, который возможно сумел наболтать что-то коменданту и скрыть ото всех его отсутствие. Они жили в одной комнате уже больше двух лет, и за это время Головин стал его единственным другом. Вначале Феде было не просто подпустить кого-то к себе настолько близко и он всячески отталкивал Сашу, который казался ему подозрительным из-за своей излишней доброжелательности и открытости. Лишь со временем, когда он смирился с его присутствием в своей жизни и присмотрелся внимательнее, убедился, что Головин не играет. Это неожиданное открытие поразило и разделило его жизнь на две неравнозначные части. Все что было до появления Саши потеряло значимость, и эти года одиночества захотелось стереть из памяти. Он больше не ждал подвоха и удара исподтишка, а в особо сложные, тяжелые моменты, рядом всегда был Головин. И академия больше не казалась ему настолько чужой и враждебной.       Прислушиваясь к каждому шороху, Федя бесшумно крался к своей комнате, которая находилась практически в самом конце. Сквозь щели некоторых дверей виднелся тусклый свет ночника, освещая бесконечно длинный коридор. Большая часть пути была преодолена, когда вдали раздались уверенные, торопливые шаги. Мысленно выругавшись и осмотревшись по сторонам, Чалов смирился, что отступать ему некуда. — И кто тут гуляет ночами? — его лицо осветили зажженным экраном телефона, — ну конечно, Чалов. — Простите, — он даже не думал оправдываться. По влажной от снега кожаной куртке и шарфу, что висел на его плечах было и так понятно, что вернулся он буквально несколько минут назад. — Простите? — начал заводиться комендант, — отбой во сколько был?! Или для тебя правил никаких не существует?! — В десять был отбой, — самоуверенно ответил Федя и, судя по раздувающимся ноздрям своего собеседника, его больше интересовал другой вопрос, — это я уже хорошо выучил. — Ну хоть что-то ты выучил! — раздраженно всплеснув руками, рявкнул мужчина.       Замечание высказанное о знаниях Чалова нельзя было назвать справедливыми. В спортивную академию его пригласили по личному распоряжению ректора, после того, как он отметил его игру за юношескую команду родного города. С первого же дней он показал себя одним из самых перспективных футболистов, а его отличные знания по всем школьным предметам закрепили за ним нелестный образ ботаника. А то, что с сокурсниками по выходным он в клубы не сбегал и романов не заводил, это мнение только подкрепляло и особой популярности, конечно же, не приносило.       Все свободное от тренировок время он проводил за учебой и старался лишний раз не покидать комнату. Добровольное затворничество его абсолютно устраивало, и как только появилась возможность, он нашел себе подработку в магазине бытовой техники. Она не только приносила ему небольшой доход, но и позволяла все свободное время проводить за стенами спортивной академии. Конечно, такая самостоятельность и рвение к знаниям принесло свои плоды. За пару месяцев он стал любимчиком педагогов и примером для менее прилежных учеников. А вот сами студенты о существовании Феди вспоминали лишь перед зачетом или итоговой контрольной. Все остальное время он оставался невидимкой и главной мишенью для насмешек. Для всех кроме Саши. — Завтра же сообщу твоему куратору! — сухо закончил комендант, убрав в карман телефон, что служил единственным источником света, — до комнаты дойдешь сам или проводить? — Дойду, — устало заверил Чалов, снимая куртку, в которой уже становилось очень жарко, — спокойной ночи.       Не получив ответа, Федя проводил его взглядом и вздохнув вновь направился к комнате. Он успел сделать лишь пару шагов, прежде чем немного испуганно отшатнулся от открывшейся двери. Там, в дверном проеме оказался тот, кого он меньше всего хотел бы увидеть в подобной ситуации. — Ушел? — спросил Кучаев, стараясь рассмотреть своего собеседника в темноте. По голосу он его не узнал, что было, впрочем, совсем не удивительно.       А вот самого Костю на фоне освещенной комнаты было видно отлично. Как и его расстегнутую пуговицу на джинсах. — Кто? — подал голос Федя, и поспешно отвернулся, пряча лицо в уже высохшем шарфе. За спиной Кости мелькнула вторая фигура и вопросов, почему рубашка накинутая на плечи Кучаева расстегнута, больше не оставалось. — Кто-кто, — раздраженно протянул Кучаев, — с кем ты тут болтал? — С комендантом. Сегодня Василий Юрьевич дежурит, — еще больше теряясь от столь неожиданного ночного разговора, промямлил Федя, — а ты разве не на третьем этаже… — Ой, да плевать, Юрьевич… Михайлович, — торопливо застегивая пуговицы, перебил его Костя, — да, на третьем. Если что, ты меня не видел!       Второпях, не развязывая шнурков, он натянул кроссовки и, махнув на прощание своему другу, захлопнул дверь. В коридоре вновь стало совершенно темно, и, пока глаза привыкали к отсутствию света, он слушал, как отдаляются от него шаги Кости. И лишь после того как они стали неразличимы в ночной тишине, наконец-то дошел до двери своей комнаты. — Привет, — виновато опустив голову, произнес Чалов.       Как он и подозревал, Головин все еще не спал. Он полулежал на своей кровати, читая под ночной лампой учебник по общей биологии. — Ну привет, — Чалов старался не встречаться с ним взглядом, его голос и так звучал осуждающе. — Смена закончилась поздно. Я чуть на метро не опоздал! — как ни в чем не бывало продолжил Федя, убирая вещи в шкаф, — снега намело столько! Пробки везде. — Угу, — захлопнул книгу Саша, — я видел. В окно, — скрестив руки на груди, он следил за действиями Чалова, — а мне тебя отмазывать пришлось. И, видимо, не особо удачно. — Да, меня поймал Юрьевич в коридоре. Завтра куратору доложит. Козел, — фыркнул Федя и добавил, предотвращая дальнейшие расспросы, — зато я купил подарки родителям. — По всей видимости, на праздники в интернате никого не останется, — вздохнул Головин. Ему возвращаться домой ради трех свободных от учебы дней совсем не хотелось. — Ну как и хотел — съезди на экскурсию в Питер. Тут же недалеко! — напомнил Чалов. — Одному? — нахмурился Саша посмотрев на него одновременно грустным и обиженным взглядом. На его компанию он всерьез рассчитывал, и перспектива ехать в чужой город в одиночестве его не радовала, — скучно же. — Не скучно. Мне же вот одному не бывает скучно! — Так ты же у нас уникум, — беззлобно усмехнулся Головин, — по тебе других равнять не надо.       На это замечание у Феди возражений не нашлось. Он молча прошел в ванную, взял из стаканчика зубную щетку и вытер слегка запотевшее зеркало ладонью. Отражение привычно не радовало. Федя никогда не питал иллюзий относительно своей внешности, благодаря которой внимания ему всегда доставалось в избытке. Он родился в самой обычной семье, с довольно симпатичной матерью и крепким, статным отцом. И сколько не пытался понять, от кого ему достались торчащие уши, маленькие глаза и широкий, вздернутый кверху нос с горбинкой, так и не смог.       В подростковом возрасте его недостатки усугубились прыщами, которые он вопреки всем предупреждениям начал выдавливать, оставляя некрасивые шрамы. К восемнадцати годам его кожа окончательно стала неровной, ребристой, с глубокими красными кратерами.       Из всех плюсов, что он мог в себе найти, был рост, за который он был благодарен генетике, и глубокий карий цвет глаз от мамы. Но незначительные плюсы никак не могли перекрыть явные, бросающиеся в глаза минусы.       Ополоснув лицо прохладной водой и переодевшись в майку и шорты, Чалов вернулся в комнату, надеясь, что вечерние процедуры заняли у него достаточно много времени и Саша уже спит. Но стойкость своего друга он недооценил. Головин все в той же позе со скрещенными руками сидел на кровати. — А мы сегодня с пацанами турнир в настольный теннис устроили, — сообщил он, следя за ним взглядом, — ты, вроде, тоже хотел. А сам зачем-то дополнительную смену взял и за покупками отправился... — С коллегой поменялся, — буркнул в ответ Федя, забираясь в кровать, — много вас играло? Любопытство все же взяло верх, и он не смог удержаться от уточняющего вопроса. — Достаточно. В основном все наши. Ну и парочка с параллели… — Кто с параллели? — он почувствовал, как тепло разливается по телу, и крепче обхватил подушку. — Никита и Кирилл, — ответил Саша, наконец-то выключив свет, — давай спать уже. — И все? — уточнил Федя, пряча смущенную улыбку, хотя в темной комнате ее все равно не было видно. — Так и спрашивай, был ли Костя! — хихикнул Головин, — был. Недолго, правда. Сказал, что у него еще планы и ушел. — Знаю я какие у него планы… — вздохнул Федя, укутавшись в теплое зимнее одеяло, — спокойной ночи, Саш. — Спокойной ночи, — отозвался Головин и развернулся лицом к стене.       Усталость быстро взяла над ним верх и спустя пару минут Саша уже тихо сопел, накрывшись пуховым одеялом практически с головой. А Чалов долго не мог уснуть. Он буравил взглядом потолок, пока мысли вертелись вокруг случайной встречи с Кучаевым.       Не было ни дня, чтобы он не думал о нем или не искал его глазами в толпе студентов. Его лицо всегда стояло у него перед глазами, а имя било по мозгам отбойным молотком, до боли в висках. За эти года Федя устал от себя, от болезненных чувств и слез обиды, что давно не скрывал от Саши, глуша ночами крики в подушке. Устал от равнодушия к остальным, пусть даже самым красивым парням и девушкам. Устал от абсолютно точного понимания того, что для Кости за все эти года он так и остался одним из сотен студентов, чьего имени он даже не знает.       Дожив до восемнадцати лет и не имея за плечами ни одного серьезного романа, Чалов все же понимал, что эти чувства, отравляющие его на протяжении трех лет, ни что иное, как настоящая любовь. Конечно, до появления в его жизни Кости, были парни и даже девушки, что казались ему интересными. Возможно, он даже чувствовал к ним симпатию, но их равнодушие не ранило так больно, а расставание в связи с переездом в академию ЦСКА не было значимым.       С Кучаевым все было иначе. Три года — это много. Это очень много для влюбленности и обычного свойственного парням физического влечения. Время шло, но чувства не утихали, несмотря на старания со стороны самого Кости. Его равнодушие и насмешки, прозвища, что накрепко прицепились к Феде благодаря Кучаеву, оказались не в силах хоть немного унять эту нездоровую тягу.       Порой, Чалову казалось, что он мазохист, которому давно требуется помощь профессионального психолога. Но, пока его главной жилеткой выступал Саша, он держался. Вот только его советы переключить свое внимание на кого-то другого оказались бесполезными. Никому не оставалось места в его мыслях и сердце. Они уже были наполнены Костей. Под завязку.       Скомкав одеяло, он едва слышно вздохнул, боясь потревожить сон Саши. Он знал, что Головин спал чутко, и был способен проснуться от любого шороха за стеной.       Последнее, что мелькнуло в его голове перед тем, как разум отключился и тяжесть прошедшего дня все-таки свалила его, был образ Кости в распахнутой рубашке и расстегнутой пуговицей на джинсах.