Героиновый ангел

      Он словно парил.       Под тяжелыми веками растекались разноцветные круги, сплетаясь, перекручиваясь, переливаясь мыльным свечением. Ресницы дрогнули, Дазай открыл глаза, пытаясь уловить расфокусированным взглядом очертания реальности. Тщетно. Кому нужна реальность? Есть бархатно-синее небо, есть капли звезд, смазанные и нечеткие — будто по еще мокрому холсту бескрайней пучины небрежно провели толстыми сальными пальцами. Есть ангел. Белый-белый, почти сливающийся с самим светом, тянущий к нему свои прозрачные нежные руки, испещренные красными нитями. Щек коснулись мягкие перышки, шелк волос скользнул по кончику носа. «Дазай-сан», — шепнул ангел, а скулу опалил его поцелуй, горячий, жаркий, обжигающий. Осаму улыбнулся, стремясь хотя бы подушечкой пальца, хотя бы единственной клеточкой своего бренного тела прикоснуться к прекрасному. «Дазай-сан», — все звало его самое безупречное создание этого мира, касаясь осторожно, торопливо, настойчиво. Взмокшей от пота груди вдруг стало холодно — хрупкие птичьи пальцы ангела выкрутили пуговицы из ткани рубашки, распахнули ее, провели по горячей коже, вжимаясь прямо в сердце.       О, непорочная невинность, забери его грешную душу, поглоти его сизый туманный разум! Тогда этот мальчик отчаянно кутался в белоснежные бинты, прячась, но желая найти; недавно этот юноша жадно облизывал губы от алого, пряного, закусывая костьми легших у его ног мучеников; прямо сейчас этот мужчина задыхался от восхищения, принимая, принимая всем собой веру во все светлое и лучшее, отразившуюся в мягких чертах лица отчаявшегося ангела.       — Дазай-сан! — Его щеку вновь пронзил поцелуй, и только сейчас Осаму понял, что «целовали» его тонкой ладонью, причем с приличным замахом. — Очнитесь!       Грудную клетку сдавило, Дазай резко вдохнул, а удар сердца вбил в его мозг кровь, насыщенную кислородом.       Ангел из его грез сидел сверху, обхватывал его ногами, склонялся, трогал, пытаясь то ли возбудить, то ли убаюкать.       Ацуши сидел сверху, цепляясь за его плечи, проверяя шею на наличие пульса, ведя ладонями по бледным холодным щекам.       — Живой... — хриплый, усталый шепот, заправленная за ухо длинная прядь, закушенная в кровь губа. — О, Боги, нельзя же так пугать!       Осаму поднял руки, медленно и не без усилий укладывая их на чужие бедра, Накаджима дрогнул, поджал мышцы, не успев открыть рот, как Дазаю хватило сил перевернуться набок, едва не свалив с себя перенервничавшего паренька.       И стошнить на татами рядом с футоном, стеклянным взглядом прожигая пол.       Рука ангела коснулась влажного лба, провела, огладила. С его сладких губ слетел снисходительный смешок.       Ацуши наощупь проверил температуру, вздохнул тяжело, измученно, поднялся. Покосился на использованный шприц, спрятавшийся между складок постельного белья.       — Я все уберу. Принесу ведро. Не делайте глупостей, ладно? Я сейчас.       Осаму упал обратно на футон, сомкнул слезящиеся глаза, и вновь в темноте замелькали искры, вновь засиял мутный блеск и полились фонтаны красок. Ангел ушел. Но его присутствие, его трепетная ласка и незримая забота ощущались, даже когда он был настолько далеко — за целой соседней стенкой!       — Вернись ко мне, мой ангел...       Из-под головы вытянули подушку, лицо обтерли мокрым полотенцем.       — Вернись, малыш...       Ацуши потрепал Дазая по плечу, выкинул шприц и начал убирать рвоту.