Дом без номера

Даниэль Тиден. Записи 1920-2019       Я зло глянул в его спокойные, ясные глаза. Сейчас и он сам, и все вокруг раздражало меня. Нестерпимо. Нащупав в кармане пачку сигарет, я закурил. Точнее, сделав пару затяжек, я затушил сигарету в пепельнице и с усилием заставил себя успокоиться. — Сформулировать, вы говорите? Ладно. Сейчас сформулирую, — едва сдерживаясь, чтобы не сорваться на грубость, процедил я. Граф слегка переменил позу и приготовился слушать, как мне показалось, с чересчур даже безмятежным любопытством. — Итак, зачем я это сделал. Да от тоски. Меня, знаете ли, частенько такая тоска накрывает, что хоть вой. Ну вот я и развлекаюсь. Играю, — это слово я произнёс раздельно, подавшись к нему через стол. — Ставки делаю. Ну, или опыты ставлю. Как хотите называйте. Проверяю, как далеко смогу зайти. Выясняю, любопытства ради, кто хуже, я, или они. Составляю, понимаете, мысленно такую шкалу подлости. Из чисто научного интереса. Я тут подумал даже, грешным делом, что надо бы изобрести специальную единицу, чтобы измерять человеческое свинство. В самом деле, вот почему нам есть, в чем измерять массу, температуру, скорость, расстояния… А подлость не в чем. А? Скажите-ка. А так, будет очень удобно. И назову ее, конечно, в честь себя. Как все великие ученые. Представьте только: люди станут говорить что-то вроде, «Ах, вы не поверите, такой-то наговорил мне вчера на сотню тиденов. Да он ещё и денег мне должен, а это уже добрые полтысячи!» И собеседник сразу понимающе кивнет: «Пятьсот тиденов! Подумать только. Да ваш знакомый форменный мерзавец». Удобно, правда? Вот вы, граф, во сколько тиденов оценили бы мою вчерашнюю партию? — Зависит от того, чему эквивалентна одна единица, конечно, — ровно ответил граф Николай. Я откинулся к спинке, глядя на озеро. Небо заволокло тучами, они висели низко, словно улегшись тяжёлыми животами на вершины гор, едва пропуская тонкие белые лучи утреннего солнца, и озеро покрылось серебристой рябью. — Ну давайте, окатите уже меня парой ковшей житейской мудрости, о том, как скверно играть на живого человека, и как глупо и нелепо после этого так вот паясничать и изворачиваться, — устало подытожил я. Баранцов тоже смотрел на озеро, неторопливо допивая свой кофе. — Вы нарушили наш контракт, Даниэль, ведь Сен-Жан не шулер. И это единственное, что имеет значение в данный момент. Мораль вам пусть почитает кто-нибудь другой, уж увольте. Он поднялся, выложил на стол пару купюр, быстро надел свою шляпу, приветливо кивнул официантке, развернулся и зашагал прочь из кафе. Прямой, безукоризненный, отстраненный, как обычно. Я оцепенел от неожиданности, а потом вдруг ощутил внутри мерзкий, непонятный мандраж. Несколько долгих секунд я не мог понять, чего хочу больше: крикнуть ему вслед «да пошел ты!» или броситься догонять его. К своему огромному изумлению, я, не долго медля, сделал второе. Граф стоял на мосту через озеро. Я не сбавил шага, увидев его и, когда подошёл, просто молча встал рядом. Хлынул дождь, забарабанил по деревянной крыше моста. Вдалеке над горами раскатился гром. Порывы ветра играли пышными пунцовыми и розовыми шапками цветов в длинных ящиках, тянувшихся снаружи вдоль бортиков моста. — Это больше не повторится, — сказал я. Из-за шума дождя мне пришлось почти прокричать это. Баранцов вскинул взгляд и едва заметно кивнул. — Вы правы, конечно, намекая, что я сам игрок и ничем не лучше вас, — помолчав, вдруг звучно произнёс он, — но только запомните вот что, Даниэль. Я убеждённый эстет и не переношу уродства и похабщины. Ни в какой форме. Будь то поступки, слова, одежда или манера есть суп. Учтите это на будущее. Я лишь почтительно кивнул. Граф улыбнулся.