You're a heart attack in black hair dye.

Фрэнк стоял на месте, пытаясь вернуться в реальность, дабы осознать происходящее. Перед ним художник, спешно притащивший парня в свою комнату, дышит громко и быстро, словно он бежал. Взгляд обеспокоенный, не пустой, как обычно. Айеро оглянулся. Обитель Джерарда была похожа на место, где кто-то спешно тушил пожар, используя все, что под руку попадется: от дешевого вина до мокрых тряпок. На полу разбросано бесчисленное количество сигарет, тюбиков масла, спичек и каких-то мятых бумажек. Пахнет гарью — табурет, мокрый от спиртного вроде ранее упомянутого вина, почернел — здесь неуютно, холодно, мрачно, и возникает чувство, что кто-то умер под кроватью несколько дней назад. Фрэнк все молчал, не отвечая на вопрос. Он сам желал задать тысячу. Джерард хочет рисовать Фрэнка? Зачем? Почему именно его? Почему именно сейчас? Почему здесь так пахнет? Что с тобой происходило все эти долгие, пропитанные неизвестностью дни? Но главное, он хотел знать, что произошло после того, как Джерард ушел? И почему он так настойчиво пытался убедить Айеро в том, что его чувства ошибочны? Помнит ли Уэй об этом вообще? — Я не понимаю. — тихо прошептал парень наконец. Художник выпрямился, меняясь в лице. Слепок нормального человеческого лица Джерард надевал в доли секунды, неизменно сохраняя лидерство в гонке за первенство в виде спорта под названием «ложь». — Я хочу нарисовать что-то совершенно- И тут он замолчал, на секунду выглядя растерянным. — Совершен- — Совершенно новое. Не спрашивай. Снова тишина. Фрэнк решает быть смелее: — Я — новое? — Ты — другое. Пауза. Что? Что это значит? Что он вообще имеет в виду и почему снова не говорит напрямую? — Что это значит? — наконец решительно задает вопрос парень, звуча при этом как человек, сбитый с толку. Если бы у Фрэнка было время на размышление, он бы определенно продиктовал себе «Научиться скрывать свой страх». Джерард тихо вздыхает, и это было единственным, что выдавало в нем беспокойство и нерешительность, ведь до сих пор внешне, если знать художника, он вероятнее напоминал маниакального и смелого человека. Но его лицо было таким пуленепробиваемо серьезным, что хотелось ударить его с ноги. Все одно и тоже. Он надевает безэмоциональную маску и говорит четко: — Это значит, что должно получиться что-то настолько потрясающее, что я буду должен отрубить себе руки, не желая родить на свет что-то менее прекрасное, чем то, что хочу сотворить сейчас. Кажется, Фрэнк нуждается в походе к специалисту. Художник стоял прямо, широко раскрытые глаза глядели прямо на Айеро, который в свою очередь желал спрятаться, чувствуя себя в опасности. Серьезно, он обезумел. Джерард, блять, обезумел, и это даже не удивительно. Что с ним, мать его, произошло? Айеро почти затрясся, не понимая в чем дело. Когда художник поднял руку, Фрэнк был готов упасть на пол и закрыть лицо руками, но Уэй просто указал куда-то. Диван. — Садись, пожалуйста. Джерарду не нужно было соглашение Фрэнка. Джерарду вообще ничего не было нужно знать о Фрэнке сейчас, он полностью руководил ситуацией. И хотя он не желал пугать, все в нем было зловещим, нестабильным. Просто сейчас была цель, преграды перед которой ничего не значили. Студент сидел неподвижно, чувствуя себя котенком, ищущим место для сна среди мусора. Потому что он действительно сидел среди мусора, который, однако, состоял лишь из прогнивших, местами иссушенных лепестков роз из последнего натюрморта и сигарет, валявшихся неподалеку от перевернутой пепельницы. Как он здесь спал? Спал ли? — Ты можешь просто расслабиться и сесть так, как тебе удобно. Можешь сделать вид, что устал и отдыхаешь. Сделать вид, что устал. Айеро буквально без сил последнюю минуту, хотя сердце стучит так, словно вот-вот его тело расколется, как асфальт во время землетрясения. Фрэнк не понимал Джерарда. Он вообще его не понимал. Порой он думал, а настоящий ли он человек? Ведь настоящие люди, подобно плохому наброску, не могут стереть все то, что случилось с тобой в течении времени и сделать вид, что теперь ничто не важно. Что делал художник все те долгие два дня? Быть может, он просто спал? Но что утомило его так сильно? — Будь добр, поверни голову к потолку. Его лицо уже не аристократично-бледное. Кожа словно пропитана ядом сигарет. Натянутая на скулы, она казалась почти прозрачной, почти мертвой, желто-зеленой и сухой. — Не так. Джерард спокойно подошел и холодными руками коснулся подбородка Айеро. Немного отойдя в сторону, игнорируя под ногой пачку «Мальборо», он посмотрел на Фрэнка пустым взглядом. И так повторялось до тех пор, пока художник не был доволен положением головы Фрэнка. Как только кисть коснулась холста, Джерард вновь обратился к парню: — Можешь, — начал он, — посмотреть на меня? Фрэнк послушно взглянул на художника. В свете холодного январского солнца, волосы парня были подобны прошлогодней траве. Сухие, спутанные, словно мертвые. Пальцы все искусаны. Губы тоже. Никакой красоты, только напоминание о том, что все чертовски плохо. Но все же… Джерард для Фрэнка оставался красивым. Просто смотреть на него было больно. На него хотелось смотреть. Как раньше, он был подобен картине в музее, которая вызывает ужас и вопросы, но ты не можешь оторваться. И Фрэнк смотрел на него и думал, как же он беспомощен перед всем этим. Насколько же он бесполезен и жалок перед каким-то художником? Что было с Джерардом в новогодний вечер? Почему он ушел? Почему он заперся на несколько дней? Один? Уэй посмотрел на Айеро, словно чем-то расстроившись, выругался и начал работу. А затем наступили долгие часы тишины и раздумий. *** — У тебя не было мыслей, что Джерарду нужна помощь? Айзек, секунду назад улыбчивый, застыл с чашкой чая у потрескавшихся от холода губ. — Не то чтобы мы близки. — Я понимаю, но… — с напором начал Фрэнк, но осёкся. Ему не хотелось лезть в жизнь Джерарда. Или, скорее, не хотелось, чтобы кто-то еще знал о том, насколько сильно он жаждет говорить о художнике. Он почти мечтал выложить все свои мысли как на духу, но насколько это было бы правильно? — Но что? Но что? — Он… — тихо пробормотал студент — … Он слишком депрессивный в последнее время. — Мне кажется, он всегда был таким. — Нет. Он говорил какую-то несуразицу, но он не был настолько плох. Вчера я просто… Я просто охуел, если честно. Потому что я никогда не думал, что мои мысли типа «Он чокнутый» перестанут быть словами удивления всей той херне, что он делает. — А что случилось? — заинтересованно спросил Айзек, тихо поставив чашку на столешницу. — Он рисовал меня. — Это я знаю. — Но почему меня? — слишком громко сказал он — Ладно, это не важно. Он просто вел себя так, словно помешался. — На тебе? — со смехом прошептал парень. — Я не знаю. Но он сказал, что хочет нарисовать что-то настолько крутое, что. Блять. Что ему придется отрубить себе руки, чтобы не нарисовать ничего хуже. — Что? Айзек внимательно посмотрел на Айеро так, словно не мог поверить. Он смотрел так, как смотрит человек, когда хочет узнать, правду ли ему говорят. Внимательно, беспокойно и давяще. — Это странно, так? Меня всегда напрягали люди, которые в один момент говорят что-то вроде «Ха-ха, вот бы с крыши спрыгнуть на хрен». — Я не думаю, что это тоже самое. Мне кажется, он слишком далёк от реальности, вот и говорит… Странно. — Фрэнк ничего не понял. — Я имею в виду, что он просто художник, понимаешь? Он просто не с нами. Он там. Там, в книжках и фантазиях. Фрэнк посмотрел вперед, на свой диван. Неужели всем настолько плевать? Ему казалось, что все слова Джерарда — крик о помощи, разве нет? *** В университете было громко. Очень громко. Даже в библиотеке, в сердце беззвучных размышлений, шелеста старых страниц, скрежета принтера и скрипа старого паркета, было шумно. Фрэнк не старался быть тихим и незаметным, но казался именно таким. Мысли его были где-то гораздо, гораздо дальше и важнее, чем желание начать работу. Айеро никого не замечал, погруженный в самого себя, волнительно и с замиранием сердца думая о Джерарде. Для него не было важно ничего. До сих пор благодаря учебе он мог отодвинуть все тревожные мысли, погрузившись в написание рефератов. Университет позволял думать только об университете. Но не сейчас. Время, которое он провел наедине с Джерардом, тягучее, как мазут, казалось невыносимой пыткой, что ты хочешь прекращать. С одной стороны Фрэнку было очень приятно быть вместе с ним, иметь возможность поговорить и узнать что-то о нем. С другой это была только возможность: расплывчатая, неуловимая. Другими словами, шансов, казалось, не было. Они просто торчали в его комнате часами, пока Джерард рисовал. А Фрэнк мечтал умереть от неприятного чувства внутри. «Кажется, я схожу с ума. А что, если дело совершенно не в нем, а во мне? Быть может, нужно сделать что-то? Но что?» — Что с тобой? Ханна. — Привет. Пишу реферат. Она нагнулась к нему, заглядывая в ноутбук. — Не похоже на то. — мягко сказала девушка, без приглашения присаживаясь напротив — Как твои дела с тем загадочным парнем? — Вот о нем я и думаю. — обреченно прошептал парень, смотря на экран — Я его не понимаю. — Он тебе нравится. Это был не вопрос. — Да? Может. Может так и есть. — Но? Да что ей нужно? Это не важно. Фрэнку нужно поговорить. — Но он совсем не тот человек, которому нужен кто-либо. Кроме вещей, которые он любит. — А что он любит? Действительно. Что любит Джерард? Рисовать? Так сразу и не скажешь. Всякий раз, рисуя ночью, можно было не заглядывая в комнату понять, что парень в истерике режет холсты, недовольный очередной работой. Он пишет всякий раз, когда выдается такая возможность, порой выбрасывая в корзину все по-настоящему хорошие вещи (например, просмотр индийского кино из списка Айзека, который, дай боже, однажды закончится. Или просто… Ужин), дабы не останавливаться и продолжать посвящать себя искусству. Он любит рисовать, но ненавидит это с той же силой. Работать? Хрен его знает, работает ли он сейчас вообще. Фрэнку кажется, что его точно уволили. Музыка? Возможно, да. Возможно, это единственное, что он может любить без «но ненавидит, потому что». Наверное, все, блять, любят музыку, так что эта мысль — бред. Кажется, Джерард в этом мире ненавидит все с той же силой, что и обожает. — Много чего. Все вещи, которые он типа… Которые ему нравится делать. Да. Все эти вещи он ненавидит. — Не думаю, что тебя он ненавидит. — Наверное нет. — тихо сказал Фрэнк и покраснел. «Стоп. Что она сейчас сказала?» Ханна улыбнулась. Она, как и Айзек, была искренней в проявлении теплых чувств настолько, что только смотря на нее, хотелось отобрать кусочек этого. *** Не то чтобы присутствие девушки в их квартире казалось ненормальным. Она уже была здесь. Просто… Странно это все получалось. Они проболтали минут сорок, не меньше, разговаривая про Джерарда, про его работы в галерее, Айзека и вообще про все, что приходило в голову. И в какой-то момент Ханна сказала: — Я хочу прийти к вам и посмотреть на него. Он чертовски странный, это круто. А Фрэнк без задней мысли ответил: — Пошли сейчас? Так они и оказались здесь, на диване Айеро. Все четверо смотрели очередное кино из «того самого списка», тихо посмеиваясь над происходящим на экране. Только Джерард сидел тихо, угрюмее, чем обычно (да, бывает хуже, это шокирует), смотрел в пустоту или на Фрэнка. Они выходили курить по меньшей мере пять раз за час, еле умещаясь на маленьком балкончике пожарной лестницы, пока наконец Ханна не сказала: — Может, у вас есть настолки? — К черту фильм. Давайте действительно поиграем — согласился (вау) Айзек, вау и ушел к себе. Видимо настольные игры у него все же имелись. — Фрэнки, вы всегда так уныло тусуетесь? Нет, индийское кино это, черт, охуеть как забавно, но… Дальше Айеро ее не слушал. Художник смотрел на девушку настороженно. Никто бы не хотел, чтобы на него так смотрели, и парень был немного озадачен этим. И тут Фрэнку, кажется, стало ясно, что было на этот раз не так. Джерард… — У меня есть «UNO» и «Монополия», — выдал Айзек, возвращаясь с двумя коробками. Художник сжал челюсть, быстро отводя взгляд в сторону стола, пока Ханна и Айзек горячо спорили, во что лучше сыграть. …ревновал? Фрэнк сидел неподвижно, держа карты в руках. — Чувак? — окликнул его Айзек, намекая на то, что настал его ход. Настал его ход. Пора Фрэнку взять себя в руки, взять свою жизнь и свои мысли в руки, чтобы наконец повлиять на что-то. Айеро всегда думал, что все в его руках. Он всегда сам решал проблемы с учебой, чувствуя себя ответственным за свою жизнь. Но проблема в том, что на учебе эта самая жизнь не заканчивается. Фрэнк всегда вовремя делал домашнее задание, всегда старался быть креативным и при этом соответствовать всем необходимым критериям. Фрэнк всегда отвечал на звонки отца, делая вид, что он рад за него. Делая вид, что ему не больно за все годы пьянства, за все годы, что он жил без Линды и Фрэнка. Фрэнк всегда слушал пьяные сплетни Линды, всегда поддерживал ее, всегда делал вид, что ему не больно за все годы игнорирования его как ребенка, который нуждается в матери. Фрэнк всегда принимал сторону провинившегося, сторону марионетки, которой можно навязать все, что душе угодно. Фрэнком всегда можно было управлять, не так ли? Но дорогой Фрэнк, разве такой контроль и ответственность, что ты на себя возлагал, не делало тебя бессильным перед этой системой? Разве то, как ты позволяешь другим людям управлять вашими взаимоотношениями, это не показатель бессилия? Потому что порой самый ответственный, педантичный, добросовестный человек оказывается подконтрольной шестеренкой в огромном механизме. Кажется, необходимо закончить это. — Джерард, — сухо начал он, — как твоя картина? — Фрэнк посмотрел на художника, улыбаясь, и когда тот ничего не ответил, он продолжил: — Я хотел бы сходить на твою выставку. Художник выглядел ошарашенным, словно он думал, что Фрэнк совершенно забыл про это событие. Он посмотрел вниз, наверх, сглатывая и неуверенно ответил: — Она… Она уже давно идет. — И ты не присутствовал на открытии? Тебе же нравится быть в центре внимания. У тебя неплохо получается руководить человеческими чувствами. — Ты… — Пошли завтра? Я готов купить тебе кофе. — Ты и так видел все работы. — Но я не видел тебя, смотрящего на них. Фрэнк наконец положил карту на стол. Вот оно. — Хорошо.