You're a heart attack in black hair dye.

Фрэнк ощущал себя сильным. После случившегося недавно поцелуя между ним и Джерардом, парень наконец осознал то огромное значение, которое он, поцелуй, имел. Этот поцелуй помог понять парню, что второкурсник Джерард Уэй, признанный всеми своими знакомыми художник, является крайне запутанной личностью, а не прохвостом, вальяжным дураком или кем-либо ещё. Этот парень просто невероятно пуст. Пуст. Пуст. Пуст. И эта пустота порождает в нем безграничные океаны прекрасного и великолепного. А еще он невероятно обаятельный, красивый и интересный человек, обстоятельства жизни которого заковали его душу в клетку из тернового венка. Эти неизвестные миру подробности жизни черноволосого любителя заляпанных в краске рубашек сделали его таким: жаждущим внимания, но при этом сбегающим от него всеми возможными способами всякий раз, когда он не готов показать миру ту часть себя, что отвечает за обаяние, красоту и острый ум, что может прорезать твою душу насквозь, заставить слушать и наблюдать за ним неотрывно, заставить человека жить с желанием слышать и чувствовать этого человека чертову вечность. Как можно быть настолько сосредоточенным на мнении окружающих и при этом так старательно сбегать от любого, даже малейшего, заинтересованного взгляда тогда, когда ты просто немного не в духе? Неужели можно так легко устать и ненавидеть то, к чему бежишь со всех ног всякий раз? Фрэнку тяжело понять Джерарда, но он очень хочет. Это не было продуктом внутренней любознательности и не преследовало корыстных целей. Желание разобраться и понять источник тех душевных мук, что преследуют Уэя, было обосновано чистейшим альтруизмом. Из всего выше сказанного нетрудно догадаться, что Фрэнк окончательно влюбился. Принять это было несложно. Потому что Фрэнк всего-навсего не думал об этом. Если тебе хочется сделать имитацию принятия без стадий «гнев» и «торг», то просто делай вид, что все в порядке. Не то чтобы это действительно работало, но сохранять самообладание парень все еще способен. Все случившееся научило Айеро с холодным рассудком смотреть на Джерарда. Иногда. По возможности. Коленки слегка подрагивали, пока студент сидел напротив художника за завтраком. Сегодня Рождество, и он не хотел бы поссориться перед этим событием. Эта дурацкая привычка придираться друг к другу стала слишком сильно мешать. Точнее, она всегда мешала, еще до того как превратиться в привычку, однако именно сейчас Фрэнк был бы счастлив, если бы Джерард ничего не говорил. — Ты готовил подарки на Новый год? «Черт тебя побери». Небольшая часть мозга парня только что отмерла, не сумев пережить боль от утраты веры в Господа Бога. Во всяком случае, Джерард не начал с ходу рассуждать о какой-нибудь ерунде. Первая мысль Фрэнка о том, что художник на чём-то очень плотно сидит почти что была оправдана прошлым вечером, потому он был мысленно наготове. Вчера он был настолько близок к тому, чтобы дать Уэю ободряющую пощёчину, что ладони до сих пор чешутся. Прямо как когда он в детстве поранился, упаковывая для мамы самодельную глиняную чашечку, покрытую синей краской и неумело размалеванным маленьким солнышком на дне. Тот порез от бумаги чесался следующие несколько дней. Сейчас подарки Фрэнка были немного лучше. У него хотя бы есть грант, который с горем пополам даёт возможность покрывать небольшие расходы. Айзеку было не сложно подобрать подарок. Розовая атласная бабочка с небольшими узорами неясного вида. Айзи любит яркие вещи, возможно, в этом и была причина выбора подобного подарка. Даже сейчас он рисует на лице красные сердечки, дабы «удивить всех, кто отказался со мной трахаться», поэтому шёлковая бабочка из неизвестного миру магазина в китайском районе вполне неплохой выбор. Во всяком случае, Айеро рассчитывал на это. Джерарду он подарит шарф. Да, он понятия не имел, что дарить флегматичным художникам, которые «имеют тонкое чувство прекрасного», из-за которого каждая вещь, которую ты хочешь преподнести в качестве подарка, потенциально может быть дерьмом. Допустим, вчера он искал на «Амазоне» книги по изобразительному искусству около двух часов, слушая бормотание этого ненормально, но это не отменяет того факта, что значимость его подарка равна нулю. Прихватить черно-серый шарф из наихудшего района города, в который он забрел только потому, что Фрэнка отправили покупать литры алкоголя в одиночестве, было последней идеей. И все же. — Да. — ответил он, залпом допивая кофе. — А почему ты спрашиваешь? Джерард все так же смотрел в пустоту, не потрудившись убрать с глаз чёлку. Он усмехнулся, поднёс чашку к губам и сказал: — Хотел знать, будут ли мои подарки хуже всех. — он повел бровью, медленно ставя фарфоровый ужас (иначе Фрэнк не мог назвать кружку с ручкой в виде очень длинного Санты, который к тому же потерял свою голову сегодня утром) на пробковую подставку, одну из которых Айзек привез вчера. — Ты о чём? — незаинтересованно поинтересовался (парадоксально, однако) Айеро, схватив телефон. — Я надеялся, что ты ничего не подаришь и мои подарки на фоне этого «ничего» будут хоть чем-то. «Что-то на фоне ничего». — Все настолько плохо? — улыбнулся Фрэнк, подходя к кровати. Он достал из шкафа домашнюю футболку красного цвета и, немного помедлив, натянул ее на тело. — Да. Полный отстой. — немного наиграно-весело усмехнулся Джерард, включая телефон. — Не беспокойся. Я думаю, мы напьемся достаточно сильно, чтобы всем было глубоко плевать. — улыбнулся Айзек, побежав к себе. — Ты читаешь мои мысли. — сказав это, Уэй потянулся за кофейником, и на этом разговор был окончен. Студент направился в душ, по дороге спросив у Айзека о маске для волос, которую он привёз. «Хочешь выглядеть немного лучше? Я знал, что ты в тайне подрачиваешь на мои волосы», и где-то на этом моменте Фрэнк решил сбежать в уборную. Причем как можно скорее. Настроение соседа ближе к празднику оставляло желать лучшего всем, кто будет с ним рядом. Айеро был уверен, что тот напьется до алкогольной комы, ибо его энтузиазм и ощущение типа «скорее бы все началось» превосходило остальных ребят в десятки раз. Кажется, что мир так сильно перевернулся. Теперь у него есть друзья. Как минимум у него есть Айзек, которого можно считать другом примерно с момента, как ты впервые его видишь, потому что он крайне дружелюбный парень, который не знает меры в алкоголе и обожает носить разноцветный яркий и привлекающий внимание даже из космоса бред, который кто-то назовёт одеждой. Громко выдохнув, Фрэнк разделся и встал под душ. Фрэнк больше не одинок. Учёба не настолько важна для него, как в школе, что вроде бы было хорошим признаком стабильности его психики. Отношение парня к оценкам и той кипе знаний, которую он должен поглотить за короткий срок, приобрело дольку пофигизма, которая крайне сильно спасала от присущих ему истерик. В школе он часто орал в подушку, когда что-то не получалось. Безусловно, сейчас всё гораздо проще. С плеч упала гора. Лёгкость, спокойствие и умение слушать чужие проблемы (спасибо его соседям) помогли Фрэнку обрести в себе немного больше уверенности и силы. Жить без родителей куда проще, чем с ними. Кто-то может сказать, что это не так, ведь тебе необходимо брать множество обязанностей на себя, но прямо сейчас у ребят даже нет салфеток. Думаете, им не плевать? Около месяца им достаточно чертовой туалетной бумаги, потому что никто не сможет сказать им, что это неправильно, и потому что все эти «обязанности» можно скинуть в мусорный бак, ведь по факту тебе просто иногда необходимо платить за аренду. Остальное только на твоей совести, эгоизме и чести, которая никому сейчас не нужна. Конечно, маме Фрэнка тоже было плевать на множество вещей, которые выходят в обязанности взрослого, что уж говорить о родительских обязанностях… И, блять, о любых обязанностях. Эта женщина всегда будет думать исключительно о своей личной жизни, с этим уже ничего не сделаешь. Быть там, где ты можешь делать что угодно — здорово. Даже если ты такое чистоплотное и самоорганизованное фуфло, как Фрэнк Айеро. Айеро посмотрел на капельки воды, стекающие по ногам. Удары горячей жидкости по плечам давали ощущение какого-то безграничного, обволакивающего спокойствия. Он спокоен. Спокоен. Спокоен насчёт всего, что его когда-либо волновало. Кроме Джерарда. Фрэнка волновало его поведение. Он был по-настоящему взволнован вчерашними выходками парня, а именно: вопросом про поцелуй. Быть может, он действительно был несколько обижен на Джерарда за то, что после такого чудесного и во всех смыслах фантастического вечера он буквально даже и слова не сказал о том, что это значит. А значит ли? Почему они не могли, например, как несколько недель назад, засесть в комнате художника и обсуждать всякую дурь? Почему они не могли хотя бы просто поговорить о случившемся? Почему он не мог хотя бы улыбнуться в ответ ранним утром, когда Айеро с сильным желанием хотя бы коснуться его руки радостно улыбнулся художнику? Ну почему? Это не давало покоя. Не давало покоя, что всё это было бессмысленно. Фрэнк буквально душу наизнанку вывернул, взлетая на крыльях яркой и воздушной влюблённости, дабы просто побыть вместе хотя бы немножко. Просто… Без того бреда и недомолвок, которые сопровождали их все полгода. А в итоге вся ситуация с поцелуем — это и есть одна сплошная недомолвка. И он хочет, чтобы всё было начистоту. Чтобы он честно, без предрассудков и сомнений признался, что «ты, сраный, мать его, Джерард Уэй, офигенный, и я хочу поцеловать тебя прямо сейчас, потому что мне кажется, что тебе нужна любовь, ибо без нее ты буквально сгниваешь на глазах всех, а они игнорируют тебя и думают, что ты весь из себя такой загадочный и классный, но я же вижу, что ты просто растерян и напуган, и я хочу стать человеком, которому ты сможешь доверять». Зря Фрэнк купил только шарф. Зря. Может, стоит написать записку? Что-то вроде «Шарфик, чтобы грел твое сердечко»? Ох нет, Фрэнк не настолько романтичен. И звучит это глупо. Когда он покончил с мытьем головы, шансов на размышления в тишине не осталось, потому что Фрэнк был далеко не единственным желающим помыться. Именно поэтому он с горькой обидой вышел из ванной комнаты и направился к себе, дабы хорошенько отдохнуть. Но времени было мало. Из-за бурного обсуждения фильма «Танцор Диско» этой ночью парень лег спать немного позже и был потерян во времени. Когда казалось, что времени перед уходом навалом, на самом деле у него было всего полтора часа на сборы. Как муха над дерьмом, он буквально прыгал с одной точки комнаты в другую, чтобы собрать всё необходимое и удостовериться, что выглядит он куда лучше, чем муха. Его нервы не были на пределе, потому что прийти они могли вообще-то в любое время, ну внутреннее желание везде и всё успевать словно диктовало ему, что торопиться просто жизненно необходимо. Он успел несколько раз сменить выбор верхней одежды, потому что никак не мог понять, насколько сейчас холодно. Фрэнк также довольно долго выбирал между свитером и водолазкой и выбрал в итоге кардиган и футболку, дабы смотреться немного мило. Кардиган можно снять, а надевать что-то под теплый свитер совсем не хотелось. Он уже подумывал достать утюг, чтобы погладить джинсы, когда Айзек сказал: «Да всем похуй на твои джинсы», поэтому должно быть понятно, насколько Фрэнк нервничает сейчас. Это первая вечеринка вне дома, с незнакомыми людьми, в не особо знакомом городе, и он правда хотел всем понравиться. Когда они разложили подарки под импровизированную елку, (под этим они понимали искусственную пальму, которая стояла в коридоре еще при приезде в это место), дверь захлопнулась и квартира погрузилась в мертвую тишину, пока парни весело обсуждали комиксы про супер женщину.

***

Весь вечер Фрэнка, как влюбленная семиклассница (во всяком случае, он так говорил про себя), бегал вокруг Джерарда, шутил глупые шутки и всячески пытался обратить на себя внимание. В какой-то момент Айеро понял, что продолжаться так долго не может, его бурлящая в жилах кровь и чувство вроде «Какой же ты прекрасный! Я хочу твоего внимания!» не могло продолжаться вечность, потому он забрел в чью-то комнату, уселся на незаправленную кровать, от которой пахло марихуаной, схватил первую попавшуюся книгу с близстоящей тумбы и начал медленно пролистывать ее, дабы просто-напросто отвлечься. Но потом к нему пришел Джерард. Фрэнк понятия не имел, сколько времени он провел на кровати рядом с Уэем, а главное, в какой момент они замолкли. Казалось, что еще пять минут назад они читали вслух первую часть «Гарри Поттера» по ролям, но сейчас Айеро лежал на белых и мокрых от алкоголя простынях, смотрел в потолок и на ментальном уровне был совершенно одинок. Рука Уэя то приближалась к губам, то отдалялась, рисуя причудливые узоры сигаретным дымом, а Фрэнк был один. Джерард тихо шептал песни Pixies, а Фрэнк был один. Был один. Ему на самом деле хотелось плакать, потому что весь гребаный вечер он так хотел внимания, так хотел, чтобы они вновь напились и сделали что-то глупое и романтичное (Джерард не пил вообще), чтобы они снова были маленькой частичкой вселенной, которая так идеально сочетается друг с другом и дарит ощущение полного спокойствия и смирения, что в какой-то момент расстроился, потому что всё говорило о полном отсутствии взаимности со стороны черноволосого парня. Айеро действительно не чувствовал такую влюбленность, будто бы подростковую, будто бы первую и самую важную, потому сейчас его внутреннее «Я» было сломлено и искалечено, словно подстреленная утка. Он падал, падал, падал, всё ниже и ниже, не имея возможности обрести силы, дабы стать менее уязвимым. Всё его нутро хотело прикоснуться к Джерарду, всё его тело желало быть рядом, но всё было не так. Где-то в другой комнате, разложившись на полу и играя в «правда или действие?» по карточкам, был Айзек, чьи возгласы были слышны даже сквозь включенную Джерардом музыку. Алкоголь в крови Фрэнка зашкаливал, он ощущал себя где-то не здесь, где-то там, вот только что такое «там» не ясно. Он коснулся пальцами мокрой ткани рядом с собой и поднёс руку к лицу. Пахнет абсентом. Айеро повернулся к окну, пытаясь сосредоточиться на огоньках в здании напротив. Нет сил. Совершенно нет сил. — Ты тут? — хрипло спрашивает он Уэя, не слыша самого себя и очень надеясь, что слова звучали достаточно разборчиво. — Ну да. — Круто. Фрэнк повернулся к Джерарду, и их взгляды соприкоснулись. Возможно, всё внутри сломалось к чертям собачьим, переломалось, как тысячи костей, как огромный ледник. Это невозможно описать, но они словно… Мягко коснулись друг друга. Это очень тяжело понять, если вы не пьяны. Или не безответно влюблены. Сигарета Уэя была мгновенно потушена в чашке, что стояла на тумбочке, с характерным звуком, и, пока он разворачивался обратно, Фрэнк не мог отвести взгляда от его шеи. «Достаточно ли кожа тонкая, чтобы видеть вены?» — пронеслось где-то в сумраке мыслей, пока перед глазами сгущалась дымка, а взгляд всячески старался сосредоточиться и сфокусироваться на кадыке Уэя. И мысли Айеро в этот момент крутились лишь вокруг одного вопроса: «А какова она на ощупь?», и, как только что-то неведомое медленно перенесло его в ту реальность, где он может прикоснуться к шее Джерарда губами, он сглотнул и мгновенно сел, стараясь смахнуть эти картинки из сознания как можно скорее. — Некоторые люди не могут быть вместе. — неожиданно начал Джерард. — Курите на улице! — сказал кто-то. Когда тебе десять, может пятнадцать или семнадцать, твои взгляды на большинство вещей очень переменчивы, понимаете? Подросток податлив на чужие идеи и мысли. Многих легко переубедить или пошатнуть их позицию, не правда ли? «Эту мысль можно интегрировать куда угодно». Сказал Джерард, когда они вышли на улицу. Он начал разговаривать так неожиданно, но так вовремя. Не хотелось слушать тишину. Фрэнк был пьян и желал впитать каждый вдох, каждый звук, который доносился справа от него. А справа от него был художник. Был ли он пьян настолько, насколько был пьян его друг? Никто не видел в его руках даже бокал пива. Но… Было в нем что-то другое. Что-то странное. «…Например, в сказку». Выдохнул он, ударяясь спиной о стену. Жили-были три поросёнка, красная шапочка и кто угодно еще. Однажды маленьких поросят и красную шапочку отправили в свободное плаванье из родительского дома прямиком в лес. Всех отправляют, и их отправили. Поросята строят дома, занимаются своим хозяйством — пытаются стать самостоятельными, скажем так. А красная шапочка просто гуляла по чаще леса, собирала грибы и ягоды. Кульминация нашей сказки, которую кто-то написал под тремя бокалами шампанского, приносит нас к моменту, когда появляется волк. Если поросята выносят из ситуации урок, поняв, что важнее всего безопасность, то красную шапочку волк просто съел. «Так оно и работает. Либо ты приспосабливаешься. Либо тебя съедают.» Сказал Джерард после этого, ненадолго замолкая. От толпы курящих студентов остались только два парня, которым было абсолютно наплевать на моросящий, холодный как лед, дождь. Мы все рождены в разных семьях, попадаем в разные жизненные ситуации, общаемся в разных компаниях, плаваем в разных океанах социальных предубеждений и мнений. Кто-то из нас, встретившись с новым человеком будучи двадцатилетним, найдёт так много общего, обретёт такую радость и счастье, что таким отношениям можно будет только позавидовать. Кто-то настолько полюбит, что постарается пересмотреть свое мнение, попытается понять или просто скажет «да, да, я согласна» просто потому, что плевать этому человеку на себя, он готов думать и делать что угодно, потому что невероятно сильно любит. А кто-то стоит на своём. Кто-то не готов что-то менять в себе или менять другого. Кто-то хочет любви, но не способен на жертвы ради нее. Мы все чертовски разные. — Поэтому некоторые люди не могут быть вместе. И Это становится ясно в рождество. Сегодня, когда все вокруг пахнет корицей и шампанским (или так пахнет только Джерард?).

***

Яркий свет уличных фонарей Нью-Йорка меркнет перед теми вспышками радости, что испытывает каждый, кто когда-либо любил и имел возможность ощущать на себе мягкий взгляд и видеть теплую улыбку. Когда часы пробили полночь, толпа студентов рефлекторно собралась в круг и парни потеряли друг друга, Джерард все равно выглядывал из-за рождественской елки, ловя ответные взгляды Фрэнка. И он улыбался: грустно, кратко и осторожно, но всякий раз подмигивал Айеро, дабы тот не сосредотачивал все свое внимание на нем и они могли хотя бы несколько секунд почувствовать близость друг друга. Не то чтобы Фрэнк говорил кому-либо, что находиться среди незнакомых людей — не легко для него, но Джерарду и не нужны были слова, чтобы знать. Может, оттого он и пытался дать понять Айеро, что он не одинок в данную минуту среди стольких людей и хоть кто-то здесь готов составить ему молчаливую компанию на улице или в другой комнате. В Рождество, когда они в стельку напиваются, Фрэнк шепчет в губы Джерарда что-то невнятное, потому что ему плевать, что за это будет. Джерард и Фрэнк задержались на улице слишком долго для того, чтобы это можно было считать перекуром. Асфальт холодный, грязный. Зловонный аромат, исходящий от горы мусора возле дороги, придавал атмосфере уныния небольшую перчинку злости. Пробивающий любые щиты ветер казался сильной пощечиной, которую ты получаешь за очередное ругательство. Джерард. Фрэнк, который выглядывает из-за двери, чтобы тихо наблюдать за художником. Никого больше. Только басы мерзкой молодёжной музыки и ощущение полной безнадежности. И именно тогда Джерард услышал шёпот пьяного парня. — Знаешь, — говорит Фрэнк тогда, когда не следовало. Зажигалка Джерарда каждые две секунды освещала его лицо. Пока он нервно теребил ее левой рукой, казалось, что говорить сейчас что-либо самое время, либо самое неподходящее время. На удивление именно сейчас на лице художника не было написано ничего, кроме усталости. Ему нужно побыть одному. Без Фрэнка. Без Айзека. Одному. Ему не нужно наглядное подтверждение того, что все вокруг отвратительно, ему необходимо просто побыть в одиночестве, чтобы это переварить. По Фрэнку видно, что он пьян: ноги подкашиваются, каждую секунду он медленно моргает и улыбается причудливым вспышкам зажигалки соседа, хотя в этом не было совершенно ничего веселого. Но он улыбался, был расслаблен и хотел сказать все, что приходило в голову. Снежинки ударяли по лицу, как напоминание о мерзости и отвратительности этого города, а редкие дуновения холодного, колкого ветра кричали Джерарду о том, что нужно напиться и свалить домой. Фрэнк облокотился о стену, неотрывно наблюдая за отстраненным и сидящим в своих мыслях художником, пока тот наконец не поднял ответный взгляд на Айеро. Никто не слышал их тихий разговор тем вечером. Никто не знал, какие слова были сказаны и сколько эмоций смешалось в тот момент, но Джерард никогда не забудет одно. Он не забудет, как здравомыслие раскололось на тысячу маленьких и чертовски острых кусочков, царапая душу изнутри, разрывая все внутри него. Он никогда не забудет, как окончательно сломался. Как окончательно пропитался ядом ненависти к самому себе, обрекая себя на вечные муки и боль. Как- — Я думаю, я, — начал было парень, осторожно опуская взгляд на землю. Кажется, именно тогда художника охватила ярость. Ярость, что разъедает тебя изнутри, ломает все кости, бьет в солнечное сплетение и сжимает мозг так, что хочется кричать, потому что вынести самого себя, смириться со своим поступком, принять произошедшее стало совершенно невозможным. И Джерард как никогда ранее прозрел. Это словно божественный дар, с глаз спала пелена, исчезла вся робость. Он уверенно прервал Фрэнка, встал прямо и посмотрел на него так пристально, что окончательно протрезвел. — Нет. — Что? — улыбнулся Айеро, словно ничего не понимая. Как же. Он все понял еще тогда, но вопрос — хотел ли? Хотел ли он понимать намерения Джерарда, хотел ли он слышать его голос таким озлобленным, хотел ли он чувствовать на себе всю ту уверенность, с которой он произнес всего лишь три звука? Конечно, не хотел. Никто бы не захотел, поймите его. — Не любишь. — дополнил художник. Что-то застряло в горле студента в этот момент. Он слабо улыбнулся тогда, причем так, что Джерард не мог понять природу этой улыбки. Может, он просто не слышит его? — Я- — Нет. Лучше выпей еще. Тебе не нужно думать о глупостях. — закончил Джи, вручая растерянному Фрэнку пиво и удаляясь как можно скорее прочь. Но куда? Никто не видел. Джерард мог бы ответить на слова Фрэнка; мог бы радоваться этому, как весеннему солнцу; он мог бы найти вдохновение на новую картину; он мог бы почувствовать себя счастливым, но вместо этого он предпочёл стоять, облокотившись о холодную, грязную кирпичную стену и думать о том, как ловко ему удаётся сохранять репутацию мудака. Его рука, в пальцах которой зажата тлеющая сигарета, тихонько трясётся, как ветка от ветра, и весь он внешне напоминает иссушенное до самых корней дерево, что вот-вот разорвется, но секундой позже это улетучивается и Джерард становится самим собой: пустым и холодным, словно стакан, оставленный на столешнице. Давно забытый и грязный настолько, что никто и не помнит его другим. Хуже всего то, что художник сам принял решение быть таким. Это не может быть более трагичным, не так ли? В среду утром, спустя около недели после Рождества, в квартире мрачно, жарко и пусто, будто никого нет. Если бы кто-то включил свет, он бы увидел Фрэнка, лежащего на диване после тяжёлого учебного дня, и Айзека на балконе, который неподвижно смотрел в даль и пил чай. А если бы кто-то прошел по коридору, то из комнаты Джерарда он бы увидел свет от гирлянды. Но свет никто не включал, потому общее настроение все еще было весьма-весьма мерзким. Джерард не мог рисовать уже… Много. Прошло слишком много времени, чтобы сосчитать на пальцах. Он сидит на стуле, в окружении мусора (своих работ и пачек сигарет), смотрит в пустоту и плачет без слез. Потому что в среду утром профессор говорит, что с Уэем что-то не так, и предлагает свою помощь. Это раздражает всякий раз, напоминая скрежет когтей по металлу. Неприятно всякий раз слышать, что ты на гребаном дне, сидишь там в полном одиночестве и медленно сдираешь сухую корку с огромной раны посреди груди. Джерард не хочет снова слышать что-то про его настроение, не хочет, чтобы ему предлагали верёвку, дабы он поднялся чуть выше дна. Он хочет думать, что дна вообще нет и все в полном, блять, порядке. Поэтому тишина, способствующая размышлениям о бытие, мешала остановить поток ненависти в сторону художника. Он бы включил что-то, например музыку, но это — боль — было необходимо. Разве можно что-то писать, если ты ничего не чувствуешь? Нет. Значит, нужно почувствовать. Сильнее. Сильнее! Еще сильнее! Но, к несчастью, синяки не спасают вдохновение. Оно не приходит. Приходит только боль, сразу после минутной паузы. Может, стоит сделать еще больнее? Или это не имеет смысла, если ты бездарность? Может, он и есть тот холст, который должен покрыться краской? Бездарность. Очередная кукла, страничка в местной университетской газете, пустышка. Успех приходит так же быстро, как и непригодность. Он делает то, что никогда не делал. Энтузиазм в отношениях с людьми не его конёк. Сейчас, осознавая всю свою мерзость, почти чувствуя во рту всю ту гниль, что распространяется изнутри своего я. Сейчас, желая доломать все до фундамента, Джерард решает быть смелым. Он выходит из комнаты. Громко топает ногами, врываясь в гостиную, садится перед Фрэнком. Он сказал: — Мне нужно, чтобы ты был моей моделью. — Что? — Пошли.