Vultures

      nightwish — while your lips are still red

      Воздух пропитан долгожданной прохладой прошедшего жаркого дня, гулом американских машин, смесью парфюмов и забегаловок, а также отсутствием каких-либо забот и — впредь — скованностей.       Так пахнет свобода. Та самая, которой он был лишён всю свою жизнь, скованный по рукам и ногам обязательствами и миллионами масок, что въелись в смуглую кожу, которая отдаёт естественным цитрусом. Так пахнет новая жизнь, та, что прекрасная, когда рука об руку с тем, без кого больше не сможешь дышать, — тем, кто смешал в своей сущности такой же, как и он сам, взрывной коктейль апельсина и шоколада.       Тэхён этот запах вбирает в себя, ощущая, насколько впервые за долгое время чувствует себя действительно целым: несмотря на мандраж, который преследует его всё ещё, несмотря на то неверие, что обуяло его до самых кончиков пальцев ещё с той самой минуты, как они рванули из Нью-Йорка в Рочестер, спасаясь от призраков, гнёта и той самой цепи, которая горло сжимала так сильно долгие годы.       Это ещё не конец — впереди ещё путешествия, но здесь и сейчас, на небольшом балкончике съёмной квартиры, это первая их остановка за долгие часы перелётов-побегов. Где-то там наверняка есть родители, которые от ужаса сходят с ума, есть Сокджин, который, может быть, и не виноват даже ни в чём, но так уж сложилось, — и Тэхён не жалеет. Ни о чём не жалеет, когда растворяется в атмосфере позднего вечера, закрывая глаза и позволяя себе ощущать спиной тепло чужой сильной груди, а пальцами, что расслабленно лежат на ограждении, чувствовать чужие касания.       Уже завтра здесь будут Чимин и Намджун: начнутся разговоры о будущем, билетах в новую жизнь и решении, что делать дальше и в каком городе лучше осесть. Завтра будет действительность, которая ударит по лицу каждого ещё сильнее с прилётом Юнги и Хосока, но сейчас, прямо сейчас, они двое здесь и никто больше их не разлучит. И волшебство момента ничто не разрушит.       Сейчас Тэхён понимает три вещи.       Первая: он ненавидит своё ощущение абсолютного счастья — оно затапливает его целиком, лишая рассудка, и всё, что он хочет, — это целовать Чонгука снова и снова, ни о чём больше не думая. Снова и снова. До бесконечного. Пока они не сотрут губы в кровь, пока не начнут задыхаться, пока не растворятся друг в друге, но вместе с тем так хочет не рушить этот волшебный момент, где только они вдвоём на балкончике, а там, внизу — Рочестер.       Вторая: он безбожно опьянён этим Чонгуком, но в той самой кондиции, когда уже где-то там, на подкорке, осознаёт — навсегда. Ни за что не отпустит, ни о чём не будет жалеть, всегда будет беречь и до победного он будет рядом с ним, и навсегда только с ним.       Третья: Тэхён, кажется, ёбнулся. Сошёл с ума от этого чувства любви, единения душ и желания растворить себя в другом человеке, чтобы ничто больше не могло их двоих разлучить. И когда руки Чонгука мягко скользят от его пальцев наверх, поперёк груди, обнимая и прижимая покрепче, он вдруг вспоминает... момент. Тот самый момент, когда он не знал, куда себя деть со своей подростковой влюблённостью, не очень уверенный, что следует ждать от крутого парня-задиры, которого возненавидел с первой минуты. Это была вечеринка Хосока, он был несколько пьян, но в той самой кондиции, когда давал себе отчёт в своих действиях, пусть и очень расплывчато, крайне размазано. Чонгук сидел на диване и курил одну за одной, глядя на него, не мигая, а Тэхён, танцуя с его старшим братом, к нему одному рвался всем сердцем, чтоб потом вдруг Хосок подошёл, склонившись аккурат к его уху, и тихо шепнул:       — Он ждёт тебя. Просто очкует подойти к тебе сам. Задницу ставлю, у него от страха отнялись ноги. Это с виду он такой большой крутой парень, а внутри — ребёнок ребёнком, — и, подмигнув, отошёл к столу с выпивкой.       И тогда Тэхён подошёл к нему сам. Волнуясь и всем телом трясясь к нему подошёл, посмотрел сверху вниз и увлёк на танцпол, а те слова альфы, которые оказались для них двоих знаковыми, запомнил так хорошо, что готов процитировать прямо сейчас.       В огромной толпе разномастно одетых людей, пока из колонок играла поставленная по такому долгожданному поводу Хосоком песня Nightwish, Чонгук, ему глядя в глаза, негромко совсем произнёс:       — Я сказал тебе тогда, что не собираюсь тебя целовать, потому что друзья не целуются.       — Да, — потому что больше у Тэхёна в его шестнадцать слов не нашлось. А Чон, выдохнув, выпалил:       — Мне кажется, мы не друзья, Тэхён. Потому что я не хочу с тобой танцевать из-за того, что поцеловать тебя мне сейчас необходимо, как воздух.       Но то было давно. Однако в душе Тэхёна в его двадцать шесть сейчас переливами играет та самая скрипка, а нежный голос поёт своё трепетное «While your lips are still red» — и ему не нужно включать, чтоб услышать. Тогда, десять лет назад, не одному Чон Чонгуку было необходимо поцеловать, словно воздух, но сейчас, в его объятиях вдруг развернувшись и глядя в чужие глаза напротив своих, Тэхён улыбается, чтобы шепнуть:       — Помнишь ту вечеринку Хосока? В шестнадцать?       — Какую из? — осторожно коснувшись губами его сейчас таких чувствительных губ, интересуется альфа.       — Ту, на которой ты впервые мне сделал минет, — морщит Ким нос. — А потом позорно сбежал.       — Да, помню, — отводит альфа глаза, напоминая того самого мальчика, с которым когда-то имел честь (или бесчестие?) впервые предаться разврату один приличный омега. Того, у кого на лобке до сих пор есть «Не чавкай», того, в кого Тэхён так безумно влюбился, — настолько, что кардинально разломил свою жизнь на две половины, даже не думая. — А что?       — Ты сказал, что тебе поцеловать меня необходимо, как воздух, — шепчет Тэхён, всё ещё улыбаясь. — Я запомнил. И до сих пор помню.       — Забудь, — урчит Чонгук, касаясь своим носом его.       — Почему?       — Теперь я могу тебя целовать, и ничто меня не остановит. Так что сейчас мне, как воздух, необходимо другое.       — И что же? — негромко посмеиваясь, интересуется Ким, чувствуя себя в этих объятиях защищённым и в безопасности. Впервые за долгие годы.       И теперь так будет всегда — поверить бы уже, наконец.       — Свидетельство, — отвечает Чонгук, снова целуя.       — Свидетельство?       — Да. О заключении брака между мной и тобой, — и Тэхён задыхается. — Теперь оно мне необходимо, как воздух. Давай распишемся завтра, как прилетят Намджун и Чимин? Будут свидетелями. Заплатим и всё сделаем быстро.       И в этот момент сердце пропускает удар, потому что Тэхён в это поверить банально не может. Опять.       Когда-нибудь он, дай бог, привыкнет.       — А Юнги и Хосок?       — Уверен, что не расстроятся, — негромко смеётся Чонгук, утыкаясь лбом в его лоб. — Но выпьют за молодожёнов с охотой. Так что, Ким Тэхён? Ты согласен выйти за меня уже завтра?       — Согласен, конечно, — смеётся Тэхён, чувствуя, будто в груди цветы распускаются. — И несмотря на то, что мне страшно...       И Чонгук снова целует, будто не может этим пресытиться, чтобы шепнуть:       — ...тебе нравится. Знаю.