Земля в темноте

♫ TOSHI — EARTH IN THE DARK (instrumental)

— Ты правда поедешь? — вскинул брови Бэкхён. Бэкхён сидел на кровати в комнате Чондэ и «помогал» ему собираться — на деле же болтал всякую ерунду и отвлекал. — Да, поеду. А что? — Чондэ покрутил в руках тоненькую вязаную шапку и сунул в рюкзак: вдруг пригодится? — Ну ты сам подумай! — всплеснул руками Бэкхён. — Ночью ехать за город непонятно зачем! Да ещё и с кем-то вроде Чанёля. И в довершение всего называть это подарком на день рождения! Чондэ прикрыл глаза и мысленно начал отсчёт до десяти. На пяти он уже был вполне спокоен, а на восьми перестал злиться. — Тебя Ифань тоже возил на море на день рождения, — сказал он. — Но я почему-то не высказывал тебе своего мнения на этот счёт. — Во-первых, — воодушевлённо начал Бэкхён, — мнение на этот счёт может быть только одно — это круто. Во-вторых, мы ездили на море, а не чёрт знает куда. И в-третьих, меня возил Ифань, лучше которого никого в мире просто не существует! Чондэ тяжело вздохнул. Во второй раз фокус с отсчётом обычно уже не помогал. — Во-первых, — в тон Бэкхёну сказал он, — это мой день рождения. Во-вторых, мы едем за город смотреть на звёзды. И в-третьих — и это самое главное — я еду с Чанёлем, и мне плевать, что ты о нём думаешь. Бэкхён поджал губы и строго глянул на Чондэ. — Вот кто из нас девственник? — спросил он. — Очевидно, что не ты, — тихо огрызнулся Чондэ. С каждой минутой желание выставить Бэкхёна из комнаты делалось всё сильнее. — Вот именно! — воскликнул Бэкхён. — А потому я, как человек опытный, тебе говорю: это странно! Ехать непонятно куда ночью с чуваком, которого ты почти не знаешь — это странно! И… ты правда не думал ни о чём… таком? Чанёль — альфа, в конце концов. И ты знаешь его от силы три месяца. Я не понимаю, как ты можешь так легко ему доверять. Он странный — это все знают. — То, что человек не участвует в каждой университетской попойке ещё не значит, что он странный, — тихо возразил Чондэ. — Чанёль не такой, как все. И что значит «почти не знаю»? Мы встречаемся уже три месяца. Ты ведь доверяешь Ифаню? Доверяешь. Потому что он — твой альфа. А Чанёль — мой. И то, что он тебе не нравится, ещё не означает, что он плохой. — А если он… захочет от тебя чего-то, к чему ты ещё не готов? — прищурился Бэкхён. У Чондэ зачесались ладони — так всегда бывало, когда слёзы обиды и злости были близко. Чондэ на секунду зажмурился и сглотнул противный, вязкий ком в горле. — Бэкхён, — почти шёпотом сказал он. — Уходи, пожалуйста. — Чондэ! — вскинулся Бэкхён. — Я-то тебе не враг! Я твой друг и я хочу помочь тебе. — Настоящий друг не станет говорить то, что сказал ты. — Настоящие друзья нужны для того, чтобы говорить правду! Чондэ поднялся с кровати и распахнул дверь. — Уходи, Бэкхён, пожалуйста, — глядя под ноги, прошептал он. Бэкхён фыркнул и медленно встал. — Ну и ладно, — ухмыльнулся он, замерев на пороге и глянув на Чондэ. — Как хочешь. Только потом не говори, что я тебя не предупреждал. Чондэ захлопнул за ним дверь, осел на кровать и подтянул к себе рюкзак. Нужно, наконец, собраться, тем более что Чанёль сказал взять только тёплые вещи, потому что ночами в горах холоднее, чем в городе, а остальное он возьмёт сам. Чондэ аккуратно сложил вытащенный из шкафа свитер и легонько потянул за короткую ниточку, торчащую из рукава. Встряхнул свитер, свернул заново и положил на колени. Старательно разгладил все неровности. Склонился и спрятал лицо в мягком пушистом ворсе. Почему у него не может быть всё так же легко, как у других? Ему уже двадцать, а он не только всё ещё девственник, но и даже ни разу ни с кем не целовался. Чанёль у него первый во всех смыслах, и Чондэ хочется верить, что их чувства друг к другу взаимны и одинаково чисты. Какое Бэкхёну дело, даже если они переспят? Сам Чондэ, например, не против (он, конечно, понимает, что его храбрость даст слабину, когда дело дойдёт до дела, но всё же). Чондэ до сих пор толком не понимал, как так случилось, что его, тихого, стеснительного и никому не интересного заметили. Как он, такой неловкий, тощий и некрасивый мог кому-то понравиться. Не в шутку, а по-настоящему. И понравиться не какому-нибудь пафосному красавчику вроде Ифаня или Чонина (рядом с которыми Чондэ только и смог бы, что смущаться), а Чанёлю — человеку, с которым легко быть собой. Чанёль, конечно, тоже красивый — и даже не потому, что Чондэ смотрит на него через призму своих чувств. Чанёль высокий и статный, правда, иногда горбится (Чондэ знает, что это привычка одиноких и стеснительных людей, потому что сам тоже часто сутулится); его гардероб, кажется, состоит из одних футболок и джинсов, а чёрные волосы он всегда прячет под кепкой или капюшоном толстовки. У Чанёля длинное лицо с аккуратными, правильными чертами. Когда он улыбается широко и открыто, на его левой щеке появляется ямочка. А таких красивых глаз, как у Чанёля — больших и добрых, как бескрайний океан — Чондэ не видел ещё ни у кого. Чанёль очень умный (на авиастроении до третьего курса вряд ли дотянешь на одном только желании), вот только никому до этого нет дела: ты неинтересен людям, если ты не проводишь с ними всё свободное время, не пьёшь с ними и хорошо учишься. Все знают Чанёля как умного, но необщительного (а потому скучного) «чувака с третьего курса». И только Чондэ и Сэхун — альфа, с которым Чанёль вместе снимает квартиру — знают, что Чанёль просто-напросто не переносит алкоголь и скучает в шумных компаниях. Только они знают, что в свободное время Чанёль пишет музыку. Но только Чондэ — и никто больше — знает о безграничной любви Чанёля к звёздному небу. В дверь тихонько поскреблись. Чондэ вздрогнул, отложил свитер и поднялся с кровати. Неужели Бэкхёна так быстро заела совесть? Но на пороге, чуть сутулясь и робко улыбаясь, стоял Чанёль. — Привет, — сказал он, но тут же посерьёзнел и нахмурился. — Что случилось? — Привет, — пробормотал Чондэ, спешно растирая по щекам слёзы. Странно, он вроде не плакал. — Ничего. Всё нормально. — Из-за ничего не плачут, — возразил Чанёль. Он продолжал мяться на пороге. — Всё хорошо, правда, — улыбнулся Чондэ и отступил вглубь комнаты. — Проходи. Я уже почти собрался. Сейчас только сложу всё в рюкзак, и можем ехать. Чанёль неловко присел на край кровати, глядя, как Чондэ пихает несчастный свитер в рюкзак. — Ты… не хочешь ехать, да? — наконец спросил он. — Если не хочешь, то… всё нормально… — Почему? — воскликнул Чондэ. — Почему это не хочу? Очень хочу! С чего ты так решил? — Ну, ты ведь чем-то расстроен, — сказал Чанёль. — Я подумал, что, может, ты не хочешь ехать и поэтому… плакал. Господи, что за глупости! У Чанёля была дурацкая черта, о которой, наверное, тоже знал только Чондэ: Чанёль умел придумывать проблемы на ровном месте и делать себя их причиной. Чондэ невольно улыбнулся: в такие моменты Чанёль напоминал ему собаку — грустную, понурую, но по-прежнему доверчивую. — Я просто поругался с Бэкхёном. Из-за ерунды, — сказал Чондэ. — Ничего серьёзного. Завтра у меня день рождения, и ему всё равно придётся со мной помириться. И ты здесь совершенно ни при чём. Чондэ немного соврал, ведь поругались они как раз из-за Чанёля. Но Чанёлю об этом знать не обязательно. К тому же то, что Бэкхёну не нравится Чанёль — проблема Бэкхёна, а не Чанёля и не Чондэ. Чанёль сразу приободрился — сел прямее и робко заулыбался. — Подожди меня, пожалуйста, — сказал Чондэ. — Я быстро умоюсь, и мы можем ехать. — Хорошо, — покивал Чанёль. В ванной Чондэ поплескал в лицо прохладной воды. Посмотрел на своё красноглазое и чуть опухшее отражение в зеркале. Угораздило же разреветься из-за ерунды! Чондэ внимательно осмотрел своё лицо, несуразное и какое-то лягушачье: большие глазищи, странные брови, острые скулы и впалые щёки. И как только он смог понравиться Чанёлю? Чондэ засопел и слабо улыбнулся: наверное, всё не так уж плохо, раз всё-таки понравился. Чондэ улыбнулся шире и вышел из ванной. Всё-таки всё было хорошо. Сказать по правде, Чондэ не горел желанием ехать на природу, тем более ночью. К красотам звёздного неба он был равнодушен, но дело было не в звёздах. Дело было в Чанёле: в том, что для Чанёля это было важно — поделиться с Чондэ тем, что нравится ему. Чондэ согласился ехать не потому, что так хотел увидеть созвездия и яркую, не затянутую заревом города луну. Он поехал потому, что его позвал Чанёль. Потому, что Чанёль считал это подарком, а значит, Чондэ должен был принять это, как подарок. Важно было не то, куда они ехали или что делали — важно было то, что Чанёль делился с Чондэ тем, что было дорого ему самому. Он дарил Чондэ частичку своей души, и в мире не существовало подарка лучше и ценнее. На выезде из города они заехали в супермаркет и накупили всякой готовой еды. Чондэ открыл было рот, что надо было ему самому приготовить что-нибудь, но ничего не сказал. В конце концов они ведь не на пикник едут огромным семейством, чтобы он наготавливал кучу всякой еды (как сделал бы его папочка). Они едут на свидание… точнее смотреть на звёзды, но в любом случае на природе любая еда кажется вкуснее, так что не особо важно, покупную они пиццу съедят или нет. Ещё они купили много соков и воды, а из горячего Чанёль взял кофе и чай в термосах. — Мне нужно было спросить тебя заранее, — неловко улыбаясь, сказал Чанёль. — У тебя есть какие-нибудь планы на завтра? Они уже выехали за город и теперь в гаснущем оранжевом закате мчались по магистрали к тому месту, куда Чанёль всегда ездил смотреть на звёзды. Чондэ задумался: у него не было каких-то особенных планов на завтра. Они с Бэкхёном хотели сходить в кино, а потом куда-нибудь поесть, но даже не договаривались о точном времени. — Нет, — ответил Чондэ. — Я ни о чём ни с кем не договаривался. Чанёль молчал и выглядел очень серьёзным. Чондэ с трудом сдержал улыбку: мысли Чанёля частили как из пулемёта, и Чондэ боялся даже представлять, о чём Чанёль так интенсивно думает. Чанёль умел смущаться не хуже любого омеги, и порой это сильно усложняло жизнь. — У тебя есть предложение? — наконец спросил Чондэ, понимая, что иначе Чанёль просто-напросто не решится озвучить свои мысли. — Недалеко от того места, куда мы едем — километров пятнадцать — есть небольшой отель, — начал Чанёль. — Я сам иногда там останавливался, когда уставал и возвращаться не было сил. Ехать туда однозначно ближе, чем до города. Я подумал, что и мы можем остановиться там завтра, отдохнуть, а потом уже возвращаться в город. Если ты хочешь, конечно. Если нет, мы завтра с утра поедем обратно домой. Чондэ всё-таки не сдержался — улыбнулся. — Я согласен, — сказал он. — Я хочу. Хочу провести свой день рождения только с тобой. Чанёль смущённо заулыбался, быстро глянул на Чондэ и стал смотреть на дорогу, но Чондэ успел заметить слабый румянец на его щеках. Чондэ тихонько рассмеялся и повернулся к окну. На место они добрались уже в густой синей темноте. Смотровая площадка (на деле — небольшая поляна, заросшая пожухлой травой) находилась на ровной возвышенности, по склонам которой вниз спускался еловый лес. Чанёль оказался прав: здесь действительно было холоднее, чем в городе — воздух, чистый и прозрачный, пах морозной сыростью и влажной хвоей. Тишина стояла звенящая и такая хорошая, что совсем не хотелось её нарушать, и они невольно начали говорить полушёпотом. Чондэ вдруг подумал, что, когда Чанёль выключит фары, темнота вокруг них станет непроглядной. Машина у Чанёля была большая, на высоких колёсах. Чондэ не разбирался в марках и названиях, и потому мысленно окрестил её военным внедорожником. Чанёль сказал, что они сядут на крыше машины — так удобнее будет смотреть — и расстелил там плед, а также закинул туда сумку с тёплой одеждой и термосами. «Давай помогу», — улыбнулся он и, подхватив Чондэ подмышки, словно ребёнка, усадил на крышу. Чондэ ойкнул и заулыбался: смотреть на Чанёля сверху вниз было непривычно. Чанёль выключил фары и ловко взобрался на крышу сам. В наступившей кромешной темноте Чондэ ещё не мог разглядеть его — слышал только его дыхание. — Тебе не холодно? — почти шёпотом спросил Чанёль. Чондэ покачал головой, но тут же спохватился, что Чанёль его, наверное, тоже ещё не видит, и ответил шёпотом: — Нет. — Точно не холодно? — продолжал допытываться Чанёль. Чондэ улыбнулся и в доказательство своих слов на ощупь нашёл руку Чанёля и сжал его ладонь: вот, чувствуешь? — моя рука тёплая. — Хорошо, — тихонько рассмеялся Чанёль. Чондэ чуть крепче сжал его большую горячую ладонь, перевёл взгляд на небо и не сдержал восхищённого вздоха. Он никогда раньше не бывал на природе ночью и думал, что таким небо может быть только на фотографиях в интернете — словно чёрный бархат, расшитый жемчугом. Звёзд было так много, они были такими большими и близкими, что казалось, стоит к ним потянуться и можно ощутить их обжигающий холод на ладони. — Чондэ, — позвал Чанёль. — Можно я задам очень глупый вопрос? Чондэ подавил улыбку и повернулся на голос Чанёля. Глаза уже начали привыкать к темноте, и теперь он смутно различал лицо Чанёля. — Глупых вопросов не бывает, — сказал он. — Глупость может быть только в том, чтобы не спросить то, что тебя волнует. Так что говори. Чанёль засмеялся и долго молчал. — Ты ведь согласился поехать со мной… не из вежливости? — наконец спросил он. Глаза Чанёля тускло поблёскивали — в темноте искорки казались маленькими, далёкими звёздами. Чондэ придвинулся ближе к Чанёлю — так, чтобы их бёдра и плечи соприкасались — и переплёл их пальцы. — Нет, — ответил он. — Соглашаться из вежливости было бы нечестно. Я поехал с тобой потому, что по правде хотел этого. Хотел увидеть вместе с тобой звёздное небо. — Спасибо, — пробормотал Чанёль, и Чондэ слышал в его голосе смущённую улыбку. Чондэ положил голову Чанёлю на плечо. — Я пока смог найти только Медведицу, — улыбнулся он. — На этом мои познания в астрономии заканчиваются. — Медведица — это уже хорошо! — воодушевился Чанёль и даже сел прямее. Чондэ вздохнул с облегчением: Чанёль забывал о смущении и всяких глупостях, когда отвлекался на то, что ему действительно интересно. — Ты нашёл Большую или Малую? — Не знаю, — честно ответил Чондэ. — Я просто увидел ковш — вот, прямо перед нами. Это Большая или Малая? — Это — Большая, — сказал Чанёль. — Ковш Большой Медведицы всегда параллелен горизонту. Большая Медведица — это, вообще, не только ковш, там есть ещё звёзды, но искать её легче всего по ковшу. По Большой Медведице можно найти Полярную звезду, хотя её и так видно. Чондэ задумчиво посмотрел на ковш: небо вокруг него было усыпано звёздами, большими и яркими, и какая из этих звёзд — Полярная — он не знал. — Куда смотреть? — наконец сдался он. — Полярная звезда находится в Малой Медведице, — объяснил Чанёль. — А найти её можно по Большой. Видишь стенку ковша? Нет, не ту, где ручка, а с другой стороны. Вот, две звезды — это Дубхе и Мерак. Они так и называются — указатели, потому что если их соединить друг с другом и продолжить линию вверх, она как раз укажет на Полярную звезду. На самом деле Полярная звезда — это система трёх звёзд. То, что мы называем Полярной звездой — это самая яркая из звёзд. — А это что за звезда? Вот, левее ручки ковша и пониже, почти над горизонтом. Такая неяркая звезда. — Это Арктур. И на самом деле это очень яркая звезда, даже ярче Полярной. Но мы немного не успели и она почти зашла за горизонт, поэтому и кажется такой невзрачной. Арктур — самая яркая звезда созвездия Волопас, но сам Волопас, мне кажется, не очень интересное созвездие: просто сильно вытянутый книзу ромб. Да, Арктур как раз находится на нижнем острие ромба. Нам повезло, что сегодня очень чистое и ясное небо — многие звёзды видны и без оптики. Я, конечно, взял с собой бинокли: кое-что всё равно можно увидеть только через них. Да и на луну через бинокль смотреть интереснее. Я хотел ещё взять телескоп, но потом подумал, что с ним слишком много возни, да и вдруг тебе будет не интересно… — Мне интересно! — быстро сказал Чондэ. Ему и вправду было интересно: и потому, что таким величественным звёздное небо он ещё никогда не видел, и потому, что о звёздах ему рассказывал именно Чанёль. — Хорошо, — улыбнулся Чанёль. Подтянул к себе сумку и достал два бинокля. — Здесь, на северо-западе, ещё можно увидеть Северную Корону и Геркулеса. Их, конечно, и так видно, но в бинокль они ещё красивее. Особенно Корона. Корона была похожа на букву «С», лежащую на спине, а Геркулес почему-то напомнил Чондэ паука — правда, какого-то неправильного, четырёхногого. Ещё Чанёль показал Чондэ Большой летний треугольник: три яркие звезды — Денеб, Вега и Альтаир — из разных созвездий. Вега находилась в созвездии Лиры (Чондэ так и не смог разглядеть маленький тусклый ромбик над ней), Альтаир — в созвездии Орла (Орёл был похож на воздушного змея с длинным хвостом, а рядом с Альтаиром, чуть выше и правее, Чондэ разглядел ещё одну яркую звезду — Чанёль сказал, что она называется Таразед). А Денеб, оказывается, находился в созвездии Лебедя, которое ещё называется Северным Крестом. Про Северный Крест Чондэ уже где-то слышал, но не знал, что так называется основной рисунок Лебедя — самые яркие звёзды. Все звёзды Треугольника казались не очень выразительными, и Чондэ спросил у Чанёля, что за странная размытая желтизна у них на фоне, которую видно только в бинокль. — Это и есть Млечный Путь, — засмеялся Чанёль. — Его сейчас, правда, всё равно плохо видно, хоть мы и далеко от города. У нас слишком сильная засветка от городов, потому что города находятся близко друг к другу, а в странах, где расстояние между городами большое, Млечный Путь при хорошей погоде можно наблюдать даже без биноклей и телескопов. Чанёль принялся рассказывать про Млечный Путь — про его невообразимые размеры, про бессчётное количество звёзд в нём. Потом показал Чондэ крошечное, почти незаметное созвездие Дельфина слева от Млечного Пути. Дельфин тоже был похож на маленького воздушного змея. Они пересели по-другому — лицом на юго-восток. Чанёль сокрушался, что они не успели увидеть Сатурн и Юпитер, потому что слишком поздно приехали. На юго-востоке оказалось много больших созвездий, которые Чондэ в упор не мог разглядеть. В конце концов он всё-таки смог найти Пегаса (точнее, только большой квадрат, и то лишь потому, что он был похож на ковш Большой Медведицы, но Чанёль был рад и такому его успеху). «Обычно гуманитарии хорошо видят созвездия», — смеялся он. «А я как свинья — не привык смотреть на небо», — объяснил Чондэ. От такого сравнения Чанёля немного застопорило. «Почему… как свинья?» «Ты не знал? Свиньи не смотрят на небо, потому что не могут поднять голову. У них шея так устроена». Чанёль долго над ним смеялся, а потом стал рассказывать про туманности, которые иногда можно увидеть даже невооружённым глазом. Чондэ честно старался во всё вникнуть и всё запомнить, но Чанёль так увлёкся, что начал называть всякие термины, о которых Чондэ не имел ни малейшего представления. Чондэ кивал словам Чанёля, а сам просто слушал его низкий, чуть хрипловатый голос и смотрел на россыпь звёзд над ними. Если стараться охватить взглядом всё небо, то начинало казаться, что звёзды медленно движутся и мелко, как тлеющие угли, искрятся. — Ты меня не слушаешь, — с улыбкой сказал Чанёль. — Я слушаю! — возразил Чондэ. Он ведь и вправду слушал! — Просто я пока не могу запомнить столько всего нового сразу. У Чанёля большие и очень выразительные глаза — в них отражалось звёздное небо, и Чондэ смотрел бы в них вечно. Но среди звёзд он уже видел зарождающуюся, слабую тревогу — Чанёль снова боялся, что что-то делает не так. Глупый, мысленно отругал его Чондэ, ну как можно быть таким мнительным и ранимым? Чанёль, робко улыбаясь, засопел и опустил голову, и Чондэ понял, что он снова тонет в своих раздумьях и сомнениях. — Чанёль, — тихо позвал Чондэ. Протянул руку, чтобы погладить Чанёля по голове. И невольно коснулся его замёрзшего уха. — Господи! Оно же ледяное! Почему не говоришь, что замёрз? Чондэ придвинулся ближе к Чанёлю, развернул его к себе и накрыл его уши ладонями. — Мне правда не холодно! — возразил Чанёль, но даже в темноте Чондэ увидел его бледные губы и покрасневший кончик носа. — Конечно, — кивнул Чондэ. — Я вижу. Под слабые протесты он снял с Чанёля бесполезную кепку и, стянув с себя шапку, быстро надел её на Чанёля. — А ты? — вскинулся Чанёль. — Ты ведь замёрзнешь! Чондэ довольно улыбнулся и накинул на голову капюшон. — Давай ненадолго прервёмся, — сказал он. — Погреемся в машине и попьём кофе, если он ещё не остыл. Чанёль послушно спрыгнул вниз и снял Чондэ с крыши. В машине они зажгли свет, включили печку и, устроившись на заднем сидении, распотрошили большую пачку печенья и разлили по одноразовым стаканчикам ещё горячий кофе. — Ты не устал? — спросил Чанёль. Чондэ взял стаканчик двумя руками и покачал головой. — На самом деле те созвездия, которые мы видели, почти все ещё летние, — сказал Чанёль. — Осенние и зимние созвездия появятся только после полуночи — уже в твой день рождения. Чондэ улыбнулся и прижал стаканчик к щеке. Только здесь, отогреваясь в тепле, он наконец почувствовал, что тоже замёрз. — Уже скоро, — радостно сообщил Чанёль. — Сейчас полдвенадцатого. — Ровно в полночь мне обычно звонит Бэкхён, — засмеялся Чондэ. — Но в этот раз первым, кто поздравит меня, будешь ты. Они убрали термос и остатки печенья на переднее сидение, выключили свет и полулегли на заднем сидении, привалившись друг к другу. От приятного тепла разморило и потянуло в сон, и Чондэ, положив голову Чанёлю на плечо, прикрыл глаза. — Знаешь, я боялся, что тебе всё это не понравится, — тихо сказал Чанёль. — В конце концов, мало кому захочется ночью в свой день рождения ехать на холод неизвестно куда. Я боялся, что тебе будет неинтересно и ты будешь скучать. А я просто хотел поделиться с тобой тем, что нравится мне самому. И я… правда рад, что тебе нравится. Чондэ отстранился и заглянул Чанёлю в лицо. Он хотел было сказать, что, если бы он не захотел ехать, он и не стал бы врать, что хочет и что ему это интересно, но Чанёль вдруг взволнованно замер и показал Чондэ экран своего телефона. — Минута, — шёпотом сказал он. В звенящей тишине они гипнотизировали взглядом экран, но казалось, что прошла не минута, а вечность, пока цифры «23:59» не превратились в «00:00». И тогда Чанёль улыбнулся и радостно прошептал: — С днём рождения, Чондэ. Чондэ засмеялся — он отчего-то всегда смущался, когда его поздравляли или просто говорили что-то приятное. — Спасибо, — прошептал он. — Я не умею говорить красивые поздравления, — сказал Чанёль. — Но я постараюсь. Я… хотел бы пожелать тебе счастья. Знаю, пожелание немного пространное, потому что счастье у каждого своё, но всё же. Я хотел бы, чтобы ты был счастливым — чтобы твоя жизнь сложилась так, как этого хочешь ты сам. Чтобы сбылось то, о чём ты мечтаешь. Ещё я хотел бы пожелать тебе силы — силы духа, которую найти мы можем только в собственном сердце. Силы, благодаря которой мы слышим голос своего сердца. Силы, благодаря которой мы следуем своим решениям до конца. У тебя уже есть эта сила, но я хочу пожелать тебе, чтобы она была с тобой всегда. — Спасибо, — едва слышно прошептал Чондэ. С минуту они сидели в тишине, и Чондэ слушал шум сердцебиения в ушах и чувствовал, как горят щёки — от смущения и от радости. Никто и никогда не поздравлял его так красиво и правильно: ещё никто не говорил ему таких хороших слов и не делился с ним чем-то по-настоящему важным. — Спасибо, Чанёль, — сказал Чондэ и взял Чанёля за руку. Он хотел поделиться с Чанёлем яркой и звонкой радостью, что искрилась в сердце, но не знал, как рассказать о ней Чанёлю так, чтобы он тоже смог её почувствовать. Взгляд Чанёля, ласковый и внимательный, метался по лицу Чондэ, и Чондэ хотелось сделать что-то такое, на что раньше он не смог бы решиться — желание покалывало дрожью кончики пальцев и горело на губах. Наверное, он всё-таки решился бы. Но у судьбы, видимо, на этот счёт были другие планы — потому что в то мгновение, когда Чондэ уже готов был потянуться навстречу Чанёлю, на переднем сидении истошно завопил телефон. Чанёль вздрогнул и нервно рассмеялся, а Чондэ мысленно покрыл Бэкхёна трёхэтажным матом: в том, что звонил именно Бэкхён, он не сомневался. — Ты живой? — Бэкхён имел обыкновение начинать с самого важного, а потом уже приступать к формальностям вроде приветствий. — Вопреки твоим ожиданиям — да, — мрачно ответил Чондэ. На самом деле он уже не злился на Бэкхёна, но всё-таки неплохо было бы заставить Бэкхёна извиниться хотя бы из вежливости. — Вообще-то я и вправду волновался! — крикнул Бэкхён. Потом в трубке послышалась невнятная возня и Бэкхён кому-то зычно рявкнул: «Да заткнись ты!» Наверняка Бэкхёну в стенку стучали соседи по секции: какого чёрта орать среди ночи? — Но я рад, что с тобой всё хорошо. И ещё хотел извиниться. Это не значит, что твой Чанёль вдруг стал мне нравиться, но друзья на то и друзья, чтобы поддерживать друг друга во всём, так что, если тебе с ним хорошо, то я правда рад за тебя. Это мало походило на извинение — скорее на эдакое разрешение: так и быть, мол, встречайся с кем хочешь — но Чондэ другого от Бэкхёна и не ждал. — А вот теперь, — торжественно сказал Бэкхён, — я хотел бы поздравить тебя с днём рождения. Я догадываюсь, что в этом году я не успел сделать это первым, но что ж, я согласен быть и вторым. Это, может, прозвучит немного по-стариковски, но я прежде всего желаю тебе здоровья. Его начинаешь ценить только тогда, когда его нет. А без него не нужно ничего другого. Говорю это потому, что знаю по себе: когда лежал в больнице со сломанной ногой, не хотел ничего, кроме как скорее вылечиться. Так что, прежде всего, береги себя и будь здоровым. Это самое главное. Ну и, конечно же, я желаю тебе счастья. Оно у каждого своё, но я желаю, чтобы ты нашёл то, что делает счастливым именно тебя. Ты очень хороший, добрый и отзывчивый человек — лучший из всех, кого я знаю, и я счастлив быть твоим другом. С днём рождения, Чондэ! Чондэ почувствовал, как щёки снова теплеют и на губах расползается глупая счастливая улыбка. — Спасибо, Бэкхён, — севшим голосом сказал он. — Я тоже счастлив, что у меня есть такой замечательный друг, как ты. — Я так понимаю, у вас масштабные планы на эту ночь и завтрашний — точнее, уже сегодняшний — день, так что не буду отвлекать, — хитрым голосом сказал Бэкхён. — Ты уже взрослый и сам прекрасно знаешь, что нужно делать, — и чуть тише добавил: — Я надеюсь, ты знаешь, как пользоваться презервативом? — Бэкхён! — крикнул Чондэ, чувствуя, как краска расползается по шее и ушам. Да ещё и Чанёль совсем рядом и наверняка всё слышит! — Что «Бэкхён»? Надо слушать опытных друзей! — наставительно сказал Бэкхён. — Кто из нас девственник? Вот именно, не я. Так что слушай и запоминай. Во-первых, если ты действительно не хочешь, то нет ничего неправильного в том, чтобы сказать «нет». И если твой Чанёль нормальный — а я на это очень надеюсь — то он поймёт. Во-вторых, о презервативе позаботиться должен ты сам. Альфы по своей природе туповаты и безответственны, особенно в важные и серьёзные моменты, так что рассчитывать тебе нужно только на себя. Короче, я надеюсь, что всё у вас пройдёт гладко, а потому больше не смею вас отвлекать от разных приятных вещей. Ещё раз с днём рождения и спокойной ночи! Чондэ долго смотрел на пикающий гудками телефон и чувствовал, как лицо и шея горят от стыда. Он почти лёг на сидение и попытался спрятаться в капюшоне куртки. — Ты всё слышал, да? — придушенно спросил он, косясь на Чанёля. — Ну-у… — пробормотал Чанёль, смущённо улыбаясь. Чондэ зажмурился и мысленно взвыл. Вот какого чёрта Бэкхён всегда болтает под руку всякие глупости? Вроде и с днём рождения поздравил, и столько всякого приятного сказал, и тут же понёсся расписывать всякие интимные вещи! Чондэ, конечно, не маленький и, вроде как, не ханжа, но такими разговорами его всё ещё легко вогнать в краску. И как теперь смотреть Чанёлю в глаза? Чондэ понимал, что однажды это всё равно произойдёт (да что уж скрывать, он и сам этого хотел), но почему-то именно сейчас, в совершенной тишине, здесь, в бархатной ночи, расшитой бисером звёзд, такие мысли казались неправильными и неуместными. Чондэ вдруг понял, что судьба не зря остановила его секундный порыв — это просто испортило бы всё. Потому что Чанёль делился с ним нежным и очень чистым чувством, и получилось бы, что на него Чондэ может ответить только плоским желанием. А это было неправдой — потому что для Чондэ был важен сам Чанёль, а не только близость с ним. Чондэ вздохнул с облегчением: теперь он точно знал, что надо делать. И чего пока не надо. — Бэкхён любит говорить о том, что его не касается, — с улыбкой сказал Чондэ. — Его поздравление можно было бы считать неполным, если бы он не сказал что-нибудь, что меня смутило бы. Он всегда такой. Чанёль рассмеялся, но в его смехе Чондэ не услышал неловкости. — Ты согрелся? — спросил Чондэ и взял Чанёля за руку. — Да, — кивнул Чанёль. Его ладонь была тёплая. — Тогда, может, вернёмся к звёздам? Они выбрались из машины и снова устроились на крыше. Говорить почему-то не хотелось, но молчание не тяготило, а наоборот казалось очень правильным — наверное, оттого, что всё было понятно и без слов. — Можно лечь, — вдруг предложил Чанёль. — Так будет видно всё небо. Они легли на спину: Чанёль подложил под голову одну из сумок, а Чондэ устроил голову на его плече. — Знаешь, Чанёль, я очень рад, что мы сейчас вместе. Рад, что я сейчас не с Бэкхёном или родителями, а именно с тобой. Чанёль тихонько рассмеялся. Чондэ и сам не знал, почему его вдруг пробило на откровения, но чувствовал, что ему надо выговориться. И что Чанёль не против его выслушать. — Я не хочу тебе врать, Чанёль. Я не знаю, можно ли наше с тобой чувство уже назвать большим и сильным словом «любовь». Но мне кажется, что это уже и не влюблённость. Влюблённость — это что-то яркое, как фейерверк. Но я не ослеплён нашими чувствами. Бывает иногда, конечно, но не часто. Я не знаю, как называется эта промежуточная стадия между влюблённостью и любовью. Мне хорошо с тобой, Чанёль. Хорошо и правильно. Я чувствую, что чем дольше мы вместе, тем лучше я понимаю тебя. Понимаю и чувствую. Это очень похоже на дружбу, но ведь друзей не хотят целовать, правильно? А ещё… с тобой я чувствую себя очень легко. С тобой мне не страшно показаться глупым, слабым, некрасивым — настоящим. С тобой мне не страшно быть собой. Я не хочу давать тебе пустых обещаний, не хочу говорить красивых, но ничего не значащих слов. Я скажу так, как есть: я хочу быть с тобой, Чанёль. Чондэ приподнялся на локте и заглянул Чанёлю в лицо. Чанёль смотрел на него с восхищением, трепетом и тихой, непередаваемой нежностью, от которой Чондэ хотелось то ли плакать, то ли улыбаться. — Я тоже, Чондэ, — хрипловато сказал Чанёль. — Я тоже хочу быть с тобой. Чондэ улыбнулся и снова лёг ему на плечо. Они долго молчали, но Чондэ чувствовал, что Чанёль тоже решается на какое-то откровение. — Мне иногда до сих пор кажется, что это сон, — наконец сказал Чанёль. — Очень хороший, почти сказочный сон. Но потом я понимаю, что это всё по правде, и знаешь, ничто прежде не делало меня таким счастливым, как осознание того, что ты со мной. Ты прав, наверное: мы уже прошли стадию ослепительной влюблённости, хотя порой я всё же чувствую яркую радость, что рождается в груди от одного твоего взгляда. Знаешь, я не привык делиться с другими своими мыслями и чувствами, не привык рассказывать о том, что мне дорого. Чем больше ты открываешься людям, тем уязвимее ты становишься. А если человек знает твоё слабое место, он ударит туда в первую очередь. Мне поначалу даже было страшно оттого, с какой лёгкостью я начал тебе доверять. Мне хочется делиться с тобой тем, что важно и интересно мне самому. Почти никто, кроме тебя, не знает, что я пишу музыку. Ты первый человек, который сказал мне, что моя музыка красивая. И ты единственный, кто знает о моей любви к космосу. Я правда благодарен тебе за то, что ты принимаешь это. За то, что ты принимаешь меня таким, какой я есть. Ты очень правильно сказал про доверие: мне с тобой тоже легко. Иногда я, конечно, ещё задаю всякие глупые вопросы или надумываю себе разную ерунду, но это скорее по привычке. Я доверяю тебе, Чондэ. С тобой мне не страшно быть настоящим, потому что я знаю, что ты принимаешь меня любым. Мне кажется, что доверие и принятие важнее ярких чувств вроде страсти. И ещё… ты понимаешь меня, и это по-настоящему бесценно. Если честно, я почувствовал это отчётливо только сегодня, когда мы ехали сюда. Ты и вправду чувствуешь и понимаешь меня и это… делает меня счастливым. Ты всегда честен со мной, и я благодарен тебе за это. Я так рад, что я встретил тебя, рад, что я важен тебе. Рад, что наши чувства взаимны. Я очень хочу быть с тобой, Чондэ. Чондэ перевернулся на бок и посмотрел Чанёлю в глаза. В груди трепетало неясное, но очень яркое и хорошее, тёплое чувство, которому Чондэ не мог дать имени, но которым очень хотел поделиться с Чанёлем, и это желание снова покалывало кончики пальцев и жгло губы. Чондэ улыбнулся и спрятал лицо у Чанёля на шее. — Ты невероятный, Чанёль, — прошептал он. Чанёль тихо рассмеялся и обнял Чондэ, и Чондэ прижался к нему, обнял в ответ и положил голову на грудь. Они снова молчали, кажется, вечность. Думать о чём-то конкретном не получалось, и Чондэ растворялся в обрывочных мыслях и ощущениях: он чувствовал холодное касание ночи на щеке и тепло объятий Чанёля, слышал дыхание Чанёля и размеренный стук его сердца. Ощущал запах стылой земли в воздухе и родной, приятный запах Чанёля: смесь кофе, свежего парфюма и едва различимого запаха альфы, терпкого и волнующего. Мысли ускользали очень быстро, не успевая обрести чёткой формы, но единственная из них — как же сейчас всё хорошо и правильно — клубком тёплой радости пульсировала в груди в такт сердцебиению. Чондэ хотел бы, чтобы эта ночь длилась вечно. — Ты спишь? — едва слышно позвал Чанёль. — Нет, — отозвался Чондэ. Он и вправду даже не хотел спать. — Не замёрз? — Нисколько. — Хорошо. Они снова помолчали, и Чондэ думал о том, что с Чанёлем хорошо даже молчать. Они могут молчать друг с другом — потому что молчание не означает, что им нечего сказать. Потому что для них молчание означает, что всё понятно и без слов. — Чондэ, — позвал Чанёль, — можно я спрошу тебя кое о чём? Ты только не обижайся и не пойми меня неправильно, ладно? Чондэ невольно улыбнулся и погладил Чанёля по груди: спрашивай. Он даже догадывался, о чём Чанёль хочет спросить. — Я ведь у тебя первый, да? — хрипловато спросил Чанёль. Чондэ и не глядя на него мог с уверенностью сказать, что на щеках Чанёля теплится румянец. — По мне так заметно? — рассмеялся Чондэ. — Нет! — запротестовал Чанёль. — Ну, может, совсем немного. Просто ты для меня… тоже первый. Я ещё ни с кем ни разу не встречался… всерьёз. Чондэ почувствовал, что щёки теплеют. Это почему-то было очень приятно — знать, что и он для Чанёля — особенный. — Теперь моя очередь спрашивать, — сказал Чондэ. — Ты умеешь целоваться? — Ну-у… — растерянно протянул Чанёль. — Учитывая, что я целовался от силы раза три или четыре, я не стал бы с уверенностью утверждать, что умею это делать, но, по крайней мере, имею об этом представление. Чондэ долго смеялся, уткнувшись лицом Чанёлю в грудь. — Это хорошо, — наконец сказал он. — Потому что я не целовался ни разу в жизни. — Серьёзно? — воскликнул Чанёль. — Даже в школе? — Да, — ответил Чондэ. — Так что ты у меня первый во всех смыслах. И я… надеюсь, что ты научишь меня целоваться. Чанёль вдруг сел, и Чондэ невольно поднялся за ним следом. Чанёль развернулся к нему всем телом и заглянул в лицо. Он был очень серьёзным и напряжённым, как натянутая струна. — Тогда… можно я тебя… поцелую? — тихо спросил он. Чондэ как-то остро ощутил оседающий на коже холод ночи и ещё не успевшее растаять тепло объятий Чанёля. Близость Чанёля чувствовалась по-особенному, словно впервые, и у Чондэ перехватило дыхание. — Конечно, — едва слышно выдохнул он. Чанёль придвинулся ближе — его дыхание согревало губы Чондэ. — Чанёль, — позвал Чондэ, почти не слыша свой голос за шумом сходящего с ума сердца. — Да? — не услышал, а скорее почувствовал его ответ Чондэ. — Больше не спрашивай разрешения. Я соглашусь. Всегда. У Чанёля в глазах — космос. Или океан. Хотя это, наверное, одно и то же. Наверное, океан — это космос наоборот. — Хорошо, — прошептал Чанёль. Губы у Чанёля были мягкие, горячие и чуть сладковатые от кофе. Он целовал Чондэ осторожно и очень нежно, легко касаясь губами, словно знакомясь. Чондэ, зажмурившись, замер: ему очень хотелось ответить Чанёлю, но он боялся что-то сделать не так. Тело не слушалось, став бесконечно тяжёлым и в то же время бесконечно лёгким. Чондэ не знал, падает он или летит — хотя это, наверное, было одно и то же. Чанёль отстранился и Чондэ, вздрогнув, открыл глаза. Взгляд Чанёля метался по его лицу, и в нём читался немой вопрос: «Тебе понравилось?» У Чондэ не было сил не то, что отвечать — он, казалось, разучился даже думать связно. В груди билось горячее, яркое, сильное, отдавалось цветастыми вспышками в голове и дрожью вдоль позвоночника, и желание поделиться с Чанёлем этим чувством горело на губах. Чондэ шумно выдохнул, подался навстречу Чанёлю, обнял за шею и прижался губами к его губам. Неуверенность и смущение растаяли в тёмной тишине. Чондэ нравилась собственная смелость. Нравилось целовать Чанёля — неумело, но искренне и нежно. Чанёль коротко улыбнулся и ответил Чондэ настоящим поцелуем: прихватил его губы своими и скользнул языком в рот. Боже мой, мысленно застонал Чондэ. Он слышал только заполошный шум своего сердца и частое, рваное дыхание. Он чувствовал только Чанёля: сладость его губ, горячий, ловкий язык во рту и крепкие, надёжные объятия на талии. Он тонул в ощущениях — это было страшно и прекрасно одновременно. Он тонул в Чанёле — и не хотел назад. — Чанёль… — выдохнул он, когда они отстранились друг от друга, переводя дыхание. — Ты — мой космос. Чанёль хрипло рассмеялся и погладил Чондэ по щеке. — А ты — мой, — помолчав, сказал он. Чондэ улыбнулся и спрятал лицо у Чанёля на шее. Он ни о чём не думал — потому что мысли превратились в искрящийся хаос — и всё ещё чувствовал только поцелуй Чанёля: жаром на губах и сладостью на языке. Чондэ не знал, сколько они просидели, согреваясь в объятиях друг друга. Он смотрел на звёзды над их головами, но те плясали в каком-то беспорядочном танце, и Чондэ не удавалось собрать их в хоть сколько-то узнаваемы фигуры. А потом он увидел луну — яркую, искристую, белую-белую. Она была большая, но половинчатая, словно пряталась за чёрным покрывалом неба. — Красиво, — восхищённо прошептал Чондэ. — Да, — ответил Чанёль, и Чондэ знал, что они оба говорят о луне. Они снова легли на спину, и Чанёль тихо, полушёпотом, стал рассказывать про осенние и зимние созвездия, которые уже появились на небе. «Близнецы уже высоко, — сказал он. — Значит, скоро наступит рассвет». Близнецы, Телец, Орион, Единорог, Большой Пёс — Чондэ терялся в названиях и не пытался угнаться за ходом мысли Чанёля, который снова увлёкся. Он просто смотрел на медленно, едва заметно гаснущую россыпь звёзд над ними и беззвучно, одними губами шептал «спасибо». Он и сам не знал, кому именно он это говорит — звёздам, луне или бескрайней тишине космоса. Он был благодарен за счастье, что ровным, ярким пламенем теплилось в груди. — Ты спишь, да? — шёпотом позвал его Чанёль и погладил по голове. — Пойдём в машину. Уже светает, и сейчас станет ещё холоднее. — Чанёль, — с улыбкой протянул Чондэ, — в твоих глазах — космос, бесконечный и самый красивый. Чанёль рассмеялся и, садясь, потянул Чондэ за собой. Долго смотрел Чондэ в глаза, а потом поцеловал в уголок губ. — Пойдём в машину, — сказал он. Ночь выцветала, превращаясь в сине-сиреневые рассветные сумерки. Чанёль вытащил из сумки оставшийся термос, но чай в нём всё-таки успел остыть. Чондэ прижимал к себе стаканчик с едва тёплым чаем, смотрел на светлеющее небо за стеклом и никак не мог согнать с лица глупую счастливую улыбку. По телу разливалась приятная тяжесть, похожая на сон или лёгкое опьянение, но Чондэ совсем не хотел с ней бороться. — Поедем домой или…? — спросил Чанёль. Чондэ видел, что он устал, но тоже счастлив. — Или, — уверенно ответил Чондэ. Новый день — настоящий день его рождения — только начинался, а значит, у них впереди ещё много времени, которое они могут провести вместе. Только вдвоём. — Хорошо, — улыбнулся Чанёль и завёл машину. Чондэ прикрыл глаза и немного сполз на сидении вниз. Он засыпал, но знал, что, когда проснётся, по-прежнему будет счастливым.

***

В отель они приехали уже ясным, чистым и морозным утром. Происходящее казалось Чондэ бесконечно далёким, словно он смотрел на всё сквозь густой туман. Даже утренний холод и яркое, ослепительное солнце не смогли вырвать его из цепких объятий липкой, вязкой полудрёмы: он продолжал дремать стоя, пока Чанёль вытаскивал из машины сумки; сидя в просторном кожаном кресле, пока Чанёль болтал с администратором на ресепшене. Но на словах администратора «вам два одноместных или один двухместный» Чондэ вырвался из сна и, перебив неуверенное бормотание Чанёля, сказал: «Двухместный. С двуспальной кроватью». Номер оказался просторным и светлым, весь бежево-деревянный. Ванная, балкон, выходящий на лес, большая комната с телевизором, столом, креслами, шкафом-купе. И огромной кроватью, один взгляд на которую вызывал не совсем приличные мысли. Оставив Чанёля разбирать вещи, Чондэ юркнул в ванную, сбросил толстовку и уже почти стянул с себя свитер, но замер с поднятыми руками, глядя в зеркало на свой голый, впалый живот. «Чёрт!» — прошептал он, натягивая свитер обратно. Собираясь, он как-то не думал о том, чтобы взять с собой запасную футболку. И в чём теперь спать? Не в свитере же! И не голым — сам ведь требовал двуспальную кровать. Вот же гадство! Чондэ постоял, глядя на своё отражение в зеркале — лягушачье лицо выглядело заспанным, мятым и мрачным. «С днём рождения», — буркнул ему Чондэ и вернулся в комнату. — Чанёль, — смущённо улыбаясь, начал он, — у тебя случайно нет с собой запасной футболки или майки? Я как-то не подумал об этом, когда собирался. Чанёль засуетился и полез в рюкзак. — Вот, — сказал он, положив на кровать перед Чондэ майку и огромную футболку, — бери, что хочешь. Чондэ покрутил в руках футболку, а потом хитро глянул на Чанёля. — Ты знал, да? — улыбнулся он. — Поэтому и взял две? Чанёль потупился и засопел. — Извини, — пробормотал он. — Я должен был предупредить тебя заранее… Чондэ засмеялся, привстал на цыпочки и поцеловал Чанёля в уголок губ. — Всё хорошо, — сказал он. — Тогда я возьму футболку, ладно? — Конечно, — кивнул Чанёль. — Спасибо. Футболка, наверное, была большая даже Чанёлю. А Чондэ она доставала чуть ли не до колен. Чондэ покрутился в ней перед зеркалом в ванной и явил себя Чанёлю. Чанёль смущённо засмеялся, и Чондэ нравился румянец на его щеках. «Ты устал, — сказал он, глядя на помятое, чуть опухшее лицо Чанёля. — Помойся, и ляжем спать». Пока Чанёль плескался в душе, Чондэ прочитал поздравительное сообщение от папы и ответил, что всю ночь гулял с друзьями и потому сейчас собирается спать, задёрнул плотные шторы (солнце уже вовсю ломилось в комнату), расстелил постель и посидел в кресле, подтянув к себе колени и уткнувшись в них подбородком. «Двуспальная кровать!» Вот кто его за язык тянул? Сам виноват, отругал себя Чондэ. Хотел спать вместе — вот, пожалуйста, спи. В одной постели и в футболке Чанёля. — Я думал, ты уже лёг, — сказал Чанёль, вернувшись из ванной. — Ты ведь почти спал в машине. — Тебя жду, — тихо ответил Чондэ и, бодро улыбнувшись, забрался в кровать. Чанёль постоял, растерянно улыбаясь, и наконец лёг — скромно, почти у самого края. Чондэ прикрыл глаза и попытался угомонить разошедшееся сердце. В конце концов, что тут такого? Они чертовски устали и собираются спать, а вовсе не… заниматься сексом. Чего тогда он так трясётся? — Чанёль, я ведь не кусаюсь, — пытаясь храбриться, с улыбкой сказал Чондэ, но голос всё-таки дрогнул. Чанёль тихонько рассмеялся и отвёл взгляд в сторону. — Я просто не хочу, чтобы тебе было некомфортно, — сказал он. Чондэ перевернулся на бок, долго смотрел на напряжённое, серьёзное лицо Чанёля и наконец протянул к нему руки. — Иди сюда, — шёпотом позвал он. Сердце колотилось в горле, но он не собирался отступать. Чанёль послушно придвинулся ближе и лёг так, чтобы их с Чондэ лица были напротив. — Чондэ, точно всё хорошо? — внимательно глядя Чондэ в глаза, спросил он. Чондэ слабо улыбнулся, погладил Чанёля по щеке, а потом прижался к нему и спрятал лицо на шее. От Чанёля пахло гелем для душа и, едва ощутимо, альфой. Это было волнительно, но очень приятно и так правильно — лежать, прижавшись друг к другу, и засыпать вместе. Уже ненужное смущение растворялось в золотистом полумраке комнаты, и Чондэ заулыбался увереннее, обнял Чанёля и потёрся носом о его ключицу. — Чанёль, — прошептал он, едва касаясь губами его кожи, — я так счастлив, что мы сейчас вместе. Что ты сейчас со мной. Чанёль шумно выдохнул, и Чондэ на талию легли большие, горячие ладони. Чондэ прикрыл глаза и наконец почувствовал, как его затягивает в сон, крепкий, спокойный и настоящий. — Я тоже, Чондэ, — сквозь сон услышал Чондэ. Это было так хорошо и правильно — засыпать в объятиях Чанёля, слушая его дыхание и чувствуя тепло его тела. Засыпать вместе. Чондэ ни за что не сознался бы, но на самом деле мечтал об этом давно. И сегодня он был счастливый — потому что в его день рождения исполнилась его мечта. Они проснулись лишь в половине четвёртого. Сквозь дымку ускользающего сна Чондэ чувствовал прикосновения — Чанёль легко, почти невесомо гладил его по виску и щеке. «С днём рождения», — прошептал Чанёль, когда Чондэ наконец открыл глаза. Чондэ заулыбался: наверное, это и есть настоящий праздник — когда засыпаешь и просыпаешься счастливым. «Просыпайся, а я пока умоюсь», — сказал Чанёль, поднявшись с кровати, но Чондэ сел за ним следом, притянул его к себе и, обняв за талию, хрипловатым со сна голосом сказал: «Ты замечательный, Чанёль». Чанёль засмеялся и погладил его по волосам. Чанёль предложил выбраться в лес, пока ещё светло и тепло. «Я выходил на балкон, — сказал он. — И даже здесь воздух пахнет солнцем и хвоей. А представляешь, какая красота в лесу!» Он оказался прав: в лесу стояла звонкая, совершенная тишина, которая пахла прогретой корой и искрилась ярким, оранжевым солнцем в ожидании скорого заката. Они оставили телефоны в отеле и даже почти не говорили друг с другом — потому что молчание было правильным и таким хорошим. С наступлением сумерек воздух запах подступающей ночью: сырой землёй и холодом. Желтизна заката выцветала, превращаясь в прозрачную серость, сквозь которую незаметно, но стремительно проступала ночная синева. «Смотри! — приобняв Чондэ за плечи, шепнул Чанёль. — Видишь две ярких искры? Это — Юпитер и Сатурн. Мы вчера не успели их увидеть». «Я всегда думал, что это звёзды!» — поразился Чондэ. Он и впрямь думал, что два ярких огонька невысоко над горизонтом — самые ранние звёзды, но никак не планеты. «Они совсем не похожи на планеты. Разве планеты светятся?» «Луна ведь тоже не звезда. Её свет — отражённый свет солнца». Потом Чондэ смог найти Большой треугольник и Северный Крест. «Видишь, а ты говорил, что не можешь ничего запомнить», — довольно сказал Чанёль. «Я запомнил, потому что ты хорошо мне объяснял, — улыбнулся Чондэ. — И потому что объяснял именно ты». В глазах Чанёля жила улыбка — кроткая и очень нежная — а потом Чанёль наклонился и поцеловал Чондэ в губы, и Чондэ с готовностью потянулся ему навстречу. В отель они вернулись уже в темноте. «Я хотел сделать тебе сюрприз, — сознался Чанёль, смущённо косясь на Чондэ. — Ты можешь немного подождать здесь, в холле?» «Конечно, — кивнул Чондэ. — Только принеси мне телефон, пожалуйста. Я пока позвоню папе». Оставшись один, Чондэ побродил по пустому холлу, не в силах согнать с лица счастливую улыбку. Чанёль готовит ему сюрприз! У Чондэ никогда в жизни не было такого дня рождения — ещё никто не дарил ему таких замечательных подарков. Чондэ не знал, что именно готовит ему Чанёль, но самый главный подарок Чанёль уже подарил ему. Дело было не в вещах и уж тем более не в деньгах. Чанёль дарил ему своё время и внимание, и никакой подарок по ценности и значимости не мог сравниться с этим. Чанёль был вместе с Чондэ — это было лучшим подарком, и Чондэ не нужны были другие. Лучше Бэкхёна произносить поздравительные речи умел только папа. С полчаса Чондэ слушал разные приятности и снова глупо улыбался, глядя на черноту леса за большим окном холла. Вообще папа с Бэкхёном были очень похожи (может, поэтому Чондэ и подружился с Бэкхёном) — они оба были проницательные и догадливые в хорошем смысле слова. «А теперь, мой сладкий котик, — хитро сказал папа, — рассказывай, как ты проводишь свой день рождения на самом деле. И, самое главное, с кем». «С Чанёлем», — рассмеявшись, сказал Чондэ. «И ничего мне не говорил! Давно вы вместе?» «Мы познакомились в начале лета». «Котик, и почему я узнаю обо всём последним?!» Чондэ рассказал папе о том, как они с Чанёлем познакомились, и что встречаться в полном смысле слова начали только месяц назад. «Пап, он повёз меня смотреть на звёзды, представляешь? Не цветы с конфетами подарил, не всякую ерунду, а показал мне звёзды…» «Дарить хорошие и по-настоящему ценные подарки — таким талантом обладают единицы. Так что тебе повезло». «Папа, он вчера в первый раз меня поцеловал». «Серьёзно? Впервые за три месяца?» «Да!» «Господи, неужели такие идеальные альфы ещё существуют?» «Он замечательный, папа. Он невероятный. Я даже сам ещё до конца не могу поверить, что это счастье — именно моё. Я ведь страшный и скучный, а он так смотрит на меня, как будто я — его бог». «Насчёт страшного ты, конечно, загнул. Но теперь ты и сам знаешь, что любят не за внешность и красоту. Или вообще за что-то. Любят просто так. Потому что хотят заботиться, хотят помогать и поддерживать. Хотят быть на одной стороне». «Пап, ты думаешь, это — уже любовь?..» «Тебе никто не скажет, любовь это или нет, потому что любовь, как и счастье, у каждого своя. Если это любовь — а не что-то другое — ты сразу почувствуешь это». «А что я почувствую? Я боюсь ошибаться, папа. Только не с Чанёлем…» «Ты почувствуешь, что хочешь быть с ним. Что тебе с ним легко и нет нужды притворяться не-собой. Почувствуешь, что тебе с ним хорошо. Ты захочешь поделиться с ним своей радостью и будешь знать, что он не испугается твоих слёз и останется на твоей стороне несмотря ни на что. И что ты тоже сможешь радоваться его радости и примешь его правду, когда прав будет не он. Он не будет казаться тебе идеальным — таких нет. Ты будешь знать о его слабостях и недостатках, но будешь принимать их. Ты будешь принимать его настоящего. Возможно однажды ты даже научишься понимать его и чувствовать. Ты не будешь ничего от него требовать. Ты захочешь отдавать — свои чувства, своё время, свои силы — не требуя ничего взамен. Вы будете вместе, но свободными. С ним ты будешь настоящим собой, а не частью его, как он — не частью тебя. Любовь — это двое, а не части целого. Ладно, котик, ты и сам уже, наверное, всё понял». «Да, папа». «И теперь я хочу познакомиться с твоим Чанёлем! Чем скорее, тем лучше». После разговора Чондэ ещё долго сидел в холле, оглушённый внезапной тишиной. Неужели то чувство, что связывает их с Чанёлем — и есть любовь? Ведь всё то, о чём сказал папа — правда. Чондэ уже чувствует это: что хочет быть с Чанёлем, что понимает и принимает его. Что именно с Чанёлем он свободен и может быть настоящим собой. А ещё он отчего-то точно знает, что Чанёль чувствует то же самое. Так, может, когда на губах дрожит желание сказать «я люблю тебя» — это не пустые слова, а шёпот сердца? Чондэ спрятал лицо в ладонях и беззвучно застонал. Почему самое простое — это самое сложное? Всё ещё под впечатлением от разговора он пошёл к их номеру и тихонько поскрёбся в дверь. «Буквально одну минуту!» — услышал он басовитый рёв Чанёля. Чондэ слабо рассмеялся, привалился спиной к стене и закрыл глаза. В груди трепетало волнение — сладкое, приятное, но сильное — и сердце в такт ему тяжело и быстро колотилось о рёбра. — Всё готово, — таинственным шёпотом сказали у Чондэ над головой, и Чондэ открыл глаза — Чанёль возвышался над ним и довольно улыбался. Чондэ долго всматривался в его глаза — самые красивые и добрые — а потом улыбнулся и зажмурился. — Веди меня, — сказал он и протянул Чанёлю руку. И Чанёль повёл его в номер. С минуту Чондэ глупо улыбался и не решался посмотреть. Он чувствовал тепло рук Чанёля на плечах и слышал, как взволнованно бьётся его сердце — так же быстро, как и сердце Чондэ. Чондэ сильно зажмурился и наконец открыл глаза. По комнате разливался искристый, золотой свет свечей. На кровати лежала расчехлённая гитара Чанёля, а стол, передвинутый к окну вместе с креслами, был заставлен едой (которую они точно не покупали). А потом Чондэ увидел букет светлых, бело-розовых пионов — настолько огромный, что он стоял в большой напольной вазе прямо посреди комнаты. Чондэ охнул и опустился на колени рядом с букетом. Осторожно погладил пальцами нежные лепестки и, потянувшись, внюхался в букет. Он чувствовал себя героем одного из романтических сериалов, над которыми всегда смеялся. Он недавно сам говорил, что цветы — это глупость, но сейчас он соврал бы, сказав, что не рад. Господи, неужели всё это — по правде? Неужели такой шикарный букет — и ему? И как Чанёль узнал, что Чондэ обожает пионы? Чанёль сел рядом с ним на пол и с улыбкой посмотрел на него. — Тебе нравится? — тихо спросил он. Чондэ быстро закивал и открыл было рот, чтобы спросить, как Чанёль догадался подарить именно пионы, но Чанёль протянул ему небольшую коробочку нежно-зелёного цвета. — Это шоколад, — сказал он. — Я… сам сделал. Я хотел сделать в форме котиков или мишек, но они получались корявые и страшные, и я… просто сделал шарики. Чондэ машинально взял коробочку и, не отводя от Чанёля ошеломлённого взгляда, открыл. Внутри и впрямь лежали ровные шарики, обсыпанные какао. Чондэ с удовольствием втянул носом сладкий, чуть пряный запах, и вдруг почувствовал, как зачесались ладони. И тут же предательски заскреблось в горле. Чондэ покрепче перехватил коробочку и зажмурился. Ну почему он такой дурак? Разве можно плакать от радости? Но яркое, горячее, искристое, как бенгальские огни, билось в груди в такт взволнованному сердцу, беззвучно кричало и рвалось на свободу, просилось поделиться им и больше не могло превращаться только в слова или улыбки. Счастье было слишком большое и сильное, и Чондэ не мог удержать его в груди. — Чондэ, ты чего? — услышал он сквозь шум крови в ушах встревоженный голос Чанёля. Чондэ открыл глаза и, чувствуя близкие горячие слёзы, посмотрел на Чанёля. Отставил в сторону коробочку и быстро, лишь чудом не снеся вазу, потянулся к Чанёлю, обнял и ткнулся лицом в шею. — Спасибо, Чанёль, — едва слышно прошептал он. Понял, что больше не может сдерживаться и разрыдался в голос. — Спасибо, спасибо, спасибо… — Чондэ… — растерянно пробормотал Чанёль, водя руками по его спине. Осознание вдруг больно сжало сердце Чондэ: Чанёль ведь думает, что Чондэ… не понравилось. Или что он, того хуже, расстроен. Нет, всё совсем не так! Он счастлив, как никогда в жизни не был. Это счастье слишком большое и просто уже не может уживаться только в его сердце. — Чанёль… ты… лучший… — зашептал Чондэ, улыбаясь через слёзы и покрывая шею Чанёля короткими, лёгкими поцелуями. — Ты… замечательный… Я… Я так счастлив… ты просто… не представляешь… Я… ведь от радости… плачу… И Чанёль шумно выдохнул и сразу расслабился — Чондэ ощутил, как обмякли его плечи. — Глупый, — хрипловато рассмеялся Чанёль, крепче прижал Чондэ к себе и потёрся щекой о его волосы, — я уж думал, тебе не понравилось и ты расстроился. А ты такой же глупый, как я — тоже от радости глаза на мокром месте. Чондэ забрался Чанёлю на колени и, положив голову ему на плечо, стал смотреть на свечи. Их огоньки были очень похожи на звёзды — казалось, что они всё время то сжимаются, то вновь становятся больше и ярче. Чондэ не знал, сколько они так просидели — он отстранился и заглянул Чанёлю в лицо, лишь когда почувствовал, что вязкой комок слёз больше не сжимает горло. Чанёль смотрел на него с улыбкой, и в его глазах отражались искорки свечей — словно далёкие звёзды в чёрной-чёрной тишине. — С днём рождения, Чондэ, — тихо сказал Чанёль. Взял в ладони лицо Чондэ и мягко поцеловал в губы. Чондэ не закрывал глаза и заворожённо смотрел, как подрагивают ресницы Чанёля. Чанёль открыл глаза и, коротко выдохнув, улыбнулся — Чондэ губами почувствовал его улыбку. — У меня есть ещё подарки, — низко прошептал он, и его дыхание щекотало губы Чондэ. — Тоже будешь плакать? — Не знаю, — честно ответил Чондэ. Он и впрямь не знал. Чанёль рассмеялся и вдруг, ловко подхватив Чондэ на руки, поднялся вместе с ним и двинулся к кровати. «Цветы!» — пискнул Чондэ, вспомнив, что тоже чуть не снёс их, пока лез к Чанёлю обниматься. «Я помню!» — в тон ему ответил Чанёль. Усадил на кровать и, подняв с пола коробку с шоколадом, протянул её Чондэ. Чондэ взял коробку из его рук и поставил на колени, долго смотрел на ровные ряды шоколадных шариков, борясь с жалостью рушить такое великолепие, и наконец взял один. «Вкусно!» — крикнул он — потому что и впрямь было очень вкусно. Чанёль счастливо улыбнулся, полез в шкаф и вытащил оттуда небольшой шуршащий пакет. Чондэ вытянул шею, силясь заглянуть в пакет, и сунул в рот ещё один шарик. — Это, конечно, не столь впечатляюще, как пионы, — сказал Чанёль и вытащил из пакета большой мягкий свитер нежно-бирюзового цвета с нашитым на груди мишкой, держащим в лапках сердце. — Надеюсь, он подойдёт тебе и не будет очень большим. Чондэ поднялся с кровати, шагнул к Чанёлю и накрыл его ладони своими. — Ты говорил с Бэкхёном? — внимательно глядя Чанёлю в глаза, спросил он. Чанёль растерянно покачал головой. — Ты читаешь мысли? — Нет… — Тогда как?! — воскликнул Чондэ и рассмеялся. — Как ты узнал, что я обожаю пионы? И что люблю именно такие свитера, большие и неяркие? Как, Чанёль? Ты волшебник, да? — Нет… Не знаю, — пробормотал Чанёль. — Я просто как-то… чувствовал, что тебе понравятся пионы. И что тебе подойдёт такой свитер. Чондэ взял из его рук свитер, пометался, отложил на кровать и рывком стянул с себя толстовку. Чанёль сдавленно охнул, потому что под толстовкой у Чондэ ничего не было, но об этом Чондэ вспомнил, когда ворот толстовки скользнул через шею и останавливаться было уже поздно. Краем глаза заметив пылающие уши Чанёля, Чондэ быстро натянул на себя подарок — и утонул в мягком, пушистом, бирюзовом тепле. Чондэ обнял себя за плечи и с улыбкой глянул на Чанёля. — Спасибо, — тихо сказал он. Чанёль смотрел на него, закусив губу, а потом шагнул ближе и большой горячей ладонью погладил мишку на его груди. Засопел и протянул Чондэ маленькую бархатистую коробочку (Чондэ подавился воздухом и почувствовал, как сердце пропустило несколько ударов и обезумевшей пламенной звездой ухнуло куда-то под рёбра). Боже мой, неужели это всё по правде, мысленно простонал Чондэ. Но я ведь… не готов… Чондэ взял коробочку и трясущимися, непослушными пальцами открыл её. И тут же облегчённо выдохнул: в коробочке тускло поблёскивали серебряные серьги-гвоздики в виде маленьких звёзд. — Мне очень нравится, когда ты носишь серёжки, — смущённо сопя, сказал Чанёль. — Тебе очень идёт. Чондэ рассмеялся, обнял Чанёля за шею одной рукой и поцеловал под подбородком. Милый, милый Чанёль! Чондэ уже напридумывал себе всяких глупостей (господи, он ведь и впрямь на секунду решил, что в коробочке кольцо!), а Чанёль просто продолжает дарить хорошие и по-настоящему приятные подарки. Дело ведь не в вещах, и уж тем более не в том, сколько они стоят и что означают. Дело в том, что Чанёль старался для Чондэ. Искал то, что ему понравится и даже делал сам! Но самое главное — был с ним и… делился с ним своими чувствами. Отдавал. И не требовал ничего взамен. И таким чувствам не нужны были никакие подтверждения — ни на словах, ни уж тем более в виде вещей. — Спасибо, — шепнул Чондэ и потёрся носом о шею Чанёля. — Поможешь надеть их? Чанёль долго и старательно пыхтел: руки у него были большие, а застёжки на гвоздиках — крошечные и винтовые. Чондэ порывался ему помочь, на что Чанёль протестовал и утверждал, что справится сам. — Красиво, — наконец сказал он, оглядывая Чондэ. — Ты очень красивый, Чондэ. Чондэ глянул на своё отражение в зеркале шкафа — серёжки тускло, таинственно поблёскивали. И Чондэ не удержался: засмеялся, бросился к Чанёлю обниматься и повис на его шее. «Спасибо, спасибо, спасибо!» — шептал он, легко и быстро целуя Чанёля в губы. Потом они наконец-то сели есть. Еда успела немного остыть, но это их совсем не огорчило. Чанёль сознался, что ещё перед их уходом заказал еду в ресторане. «А цветы?» — спросил Чондэ. «Цветы я заказывал ещё в городе и специально договаривался, чтобы их привезли сюда сегодня вечером. Ну, или не сюда, если бы ты не согласился ехать». Чондэ невольно засмеялся: это был бы какой-то другой — глупый и ничего не понимающий — Чондэ, который бы не поехал с Чанёлем. Чондэ не мог не поехать — это была судьба, и Чондэ был благодарен ей за подарок. Они долго сидели за опустевшим столом. Есть больше не хотелось, и говорить не хотелось, но молчать друг с другом было так хорошо. Чондэ, облокотившись о стол и подперев щёки ладонями, смотрел на танцующие над свечами огоньки и не пытался согнать с губ счастливую улыбку. — Чондэ, — вдруг тихо позвал его Чанёль. — У меня есть для тебя ещё один подарок. Последний. Чондэ прижмурился и улыбнулся шире. — Какой? — спросил он. Чанёль поднялся из-за стола, пересел на кровать и подтянул к себе гитару. Чондэ выпрямился и, забыв, как дышать, замер. Неужели… — Я написал для тебя песню, — сказал Чанёль. На его губах играла слабая улыбка, но взгляд его, что метался по лицу Чондэ, был серьёзный. Чондэ несколько секунд смотрел на большие, грубоватые ладони Чанёля, лежащие на струнах гитары, а потом сел на кровать рядом с Чанёлем — справа, чтобы не мешать гитаре. Чанёль глубоко вздохнул, словно решался прыгнуть с высоты, а не спеть песню. Тряхнул головой и, коротко глянув на Чондэ, прошёлся пальцами по струнам. Глубоко внутри твоего сердца живёт боль. Позволь мне обнять тебя и поделиться с тобой теплом моего сердца — Сердца, что ты крепко сжимаешь в ладонях. Даже если ты будешь терпеть неудачу снова и снова, Это лишь значит, что ты жив, Это лишь значит, что ты есть в этом мире. Земля в темноте Сияет сквозь время. Этот свет — внутри тебя, Этот свет живёт в твоём сердце. Земля в темноте… Что же ты так крепко сжимаешь в руках? В темноте… В темноте ты обнимаешь настоящую любовь. Я хочу спрятать в нежных объятиях твои усталые плечи — Хочу защитить тебя и укрыть тишиной. Всегда — в самые трудные и тёмные времена — Ты оставался верен своему сердцу. Это значит, что прав — ты. Это значит, что ты был сильнее тьмы в своей жизни. Земля в темноте, Но в сердце каждого живёт синее небо, Что сиянием озаряет тьму. Небесная синева — В каждом из нас есть сила Вырваться из ночной темноты. Сила, что живёт в наших сердцах. Земля в темноте. А в твоём сердце — синее небо. То, что причиняет боль и то, что дарит радость — Всегда идут рука об руку. Земля в темноте. Но в сердце каждого есть синее небо — Небо, что проведёт нас сквозь печаль и радость Всегда. Чанёль пел с закрытыми глазами. Когда песня закончилась, он накрыл струны ладонью и долго сидел, замерев, словно спящий. Чондэ не мог отвести взгляд от его отрешённого, такого красивого лица. Сейчас — в навалившейся тишине, здесь — в искристом свечном полумраке — Чанёль был с Чондэ настоящим. Он доверял Чондэ себя и своё сердце. Это был единственный подарок, которому нельзя подобрать правильные слова и нужную форму. Это было чувство, и его нужно было принять. Чондэ забрался на кровать с ногами, сел позади Чанёля и, обняв его за плечи, прижался щекой к его щеке. — Теперь я знаю, какой подарок был самым ценным, — полушёпотом сказал он и покосился на Чанёля: тот наконец открыл глаза, и в них отражались золотые отсветы свечей — такие близкие звёзды-солнца. — Что же? — одними губами спросил Чанёль, и Чондэ не услышал его, а скорее почувствовал. — Я рад каждому твоему подарку, — сказал он. — Каждый из них — замечательный, потому что в каждый из них ты вложил душу. Ты тратил время, чтобы выбрать мне свитер и гвоздики, ты думал, какие цветы мне понравятся, и готовил мне шоколад. Ты… поделился со мной тем, что дорого тебе самому — показал мне звёздное небо, которое я никогда не увидел бы так, как показал мне его ты. Я до последнего думал, что именно этот подарок — самый главный. Но вот… ты написал для меня песню. Ты рассказал мне о чувствах — рассказал так правильно и так красиво, как ни за что не получилось бы на словах. Я не знаю, как это объяснить: в твоей песне живёт чувство, для которого нет имени, правда, которую не выразить одним словом. Они складываются из всего — из слов, из музыки, из твоих чувств, что помогли им появиться. Из твоего голоса и твоих взглядов. Из золотой тишины, в которой мы сейчас. Из всех тех бесчисленных «сейчас», что мы с тобой были вместе — даже просто мыслями. Это — самый важный подарок. Ты доверяешь мне себя. Ты даришь мне своё сердце. И я… принимаю это. Точнее, я уже принял, и ты это знаешь. Вот здесь, — Чондэ положил ладонь Чанёлю на грудь — там, где тяжело и быстро колотилось сердце, — ты знаешь. Чанёль извернулся и долго смотрел Чондэ в глаза, и Чондэ знал, что не имеет права отводить взгляд, потому что это — тоже ответ. — Я знал, что ты поймёшь меня, — наконец сказал Чанёль. — Знал, что только ты сможешь понять меня правильно. Чондэ хотел что-нибудь сказать, но тут же понял, что любые слова сейчас всё испортят. Они сидели в тишине очень долго — наверное, давно уже наступила полночь и начался новый, ещё рождающийся в темноте день. Потом они, не сговариваясь, встали и принялись убираться в комнате: составили остатки еды в холодильник, вернули на место стол, передвинули вазу с цветами ближе к стене. Чондэ сел на пол подле нее и стал смотреть на нежные, словно мягкой кистью нарисованные пионы, а Чанёль, постояв рядом с ним и легко погладив по волосам, ушёл в душ. Чондэ слушал слабый, едва различимый шум воды из ванной и не чувствовал ничего — только звонкую пустоту, что ширилась в груди. Он не страшился её — потому что она тоже была частью ответа. Оказавшись в ванной после Чанёля, Чондэ долго изучал себя в зеркале: трогал руками гвоздики в ушах, водил пальцами по губам, гладил нашитого на свитере мишку. Потом разделся донага и рассматривал своё тело: худое, жилисто-суставчатое — не омежье. Заглядывал в лягушачьи глаза своего отражения и гипнотизировал взглядом чётко очерченные, тонкие губы. Чанёль сказал, что Чондэ красивый. Что он — вот такой, настоящий — красивый. Чондэ улыбнулся своему отражению — и то в ответ растянуло губы в усталой, но довольной улыбке. Теперь это была его правда: он был настоящим, а потому — красивым. После душа Чондэ не стал одеваться — какой смысл? — и лишь накинул на плечи гостиничный халат. Сердце колотилось размеренно, но тяжело и как-то обречённо. В сердце жило волнительное ожидание, но Чондэ… не боялся. Он знал, что страх растворится, когда они останутся вдвоём в темноте. Знал, что с Чанёлем ему нечего бояться и что с ним… не будет больно. А будет хорошо. Чанёль ждал его — сидел, чуть сутулясь, на кровати и рассматривал засыпающие пионы — и на нём было только обёрнутое вокруг бёдер полотенце. Он уже потушил почти все свечи — оставил только две самые маленькие на столе. Чондэ подошёл к ним, постоял, глядя на подрагивающее пламя и чувствуя на спине взгляд Чанёля. Наклонился и одним коротким выдохом задул свечи. И комната погрузилась в темноту. Сердце забилось быстро и шумно — словно большое взволнованное море. Чондэ не знал, только ли своё сердце он слышит — ему казалось, что в оглушительной тишине, которую не разбивал ни один звук, он слышит, как заполошно колотится сердце Чанёля. Чондэ зажмурился и на обратной стороне опущенных век увидел нежные, как весенний рассвет, пионы. Всё правильно. Теперь он не сомневался. Чанёль правильно сказал — только в темноте можно узнать истину. Теперь он знал ответ. Чондэ сбросил халат на кресло и подошёл к Чанёлю, и Чанёль поднялся ему навстречу. В темноте Чондэ ещё не видел его лица, но уже начал различать очертания. — Я хочу сказать тебе это прежде, чем всё случится, — шёпотом произнёс Чондэ. — Хочу сказать тебе это сейчас, пока чувства не ослепили меня. Чтобы ты понял, что это — правда, а не эмоции и не страсть. Чондэ придвинулся ближе — так, что кожей чувствовал жар, исходящий от тела Чанёля — и положил ладони Чанёлю на грудь. Глаза Чанёля тускло поблёскивали — в темноте искорки казались маленькими, далёкими звёздами. Чанёль тихо, медленно выдохнул, и Чондэ чувствовал, как под ладонью быстро-быстро колотится его сердце. — Я люблю тебя, Чанёль. — Чондэ… — Я всё знаю, Чанёль. Я всё знаю. Темнота была на их стороне: в темноте таяли последние сомнения и страхи, в темноте растворялся стыд. В темноте были только они вдвоём. Они были не безумные, но и не в разуме. Они были очень красивыми, потому что были настоящими и делились друг с другом их чувством, не требуя ничего взамен. В темноте всё было просто и понятно. В темноте они были счастливы. После, когда они заново сходили в душ и легли на перестеленные простыни, Чондэ никак не мог уснуть. В теле ещё искрились приятной, тягучей слабостью отголоски недавнего яркого, обжигающего наслаждения, но теперь в груди жило совсем другое чувство — тяжёлое, бескрайнее, но спокойное и очень хорошее, тёплое — как спящий в ночи океан. Чондэ знал имя этого чувства, но не было нужды произносить его вслух. Чанёль не спал — Чондэ слышал его тихое, неровное дыхание. А ещё Чондэ знал, что в груди Чанёля спит точно такой же тёмный океан. Или, может быть, космос. Хотя космос, наверное — это океан наоборот. Чондэ повернулся на бок, прижался к Чанёлю и положил ладонь ему на грудь — там, где спал океан. Чанёль улыбнулся и, не открывая глаз, обнял Чондэ в ответ. И тут вдруг Чондэ озарило. — Подожди, — взволнованно прошептал он и приподнялся на локте. — Получается, Земля тоже светится? Чанёль распахнул глаза и удивлённо засопел. — Ну… да, — сказал он. — Как и любая планета, если смотреть на неё из темноты. — Значит, чтобы увидеть свет, нужно смотреть… из темноты?! — воскликнул Чондэ. — Да. Чондэ уткнулся лицом Чанёлю в плечо и засмеялся. Почему же он не думал об этом раньше? Почему всё самое важное и впрямь так просто? — Чанёль, ты невероятный, — наконец сказал Чондэ. Лёг обратно и спрятал лицо у Чанёля на шее. — Ты — мой космос. Чанёль тихонько засмеялся и погладил Чондэ по плечу горячей тяжёлой ладонью. — Я тоже тебя люблю, Чондэ. Чондэ закрыл глаза и на обратной стороне опущенных век увидел россыпь золотых звёзд. Звёзды плясали и складывались в разные созвездия, но Чондэ их не узнавал. Это было не так уж страшно — потому что ему снился его космос, который ему ещё только предстояло изучить. — С днём рождения, Чондэ. Ему снился океан, который теперь будет только его. Всегда.