power is power

      В Нью-Йорке этой осенью достаточно дождливо, посему выходить без зонта было бы опрометчиво. К слову, в любой дамской сумочке найдётся место для дождевика, который, в отличие от изобретения китайских умельцев, не снесёт порывом ветра, по ошибке забредшего в каменные джунгли, или резким движением такси у тротуара. К тому же, дождевик прекрасно защитит новёхонькое с иголочки брендовое пальто цвета топлёного молока из кашемира и спасёт пятнадцатиминутную укладку.       Думает ли обо всё этом Джессика? Нет, ни секунды. Всеобъемлющей головной болью в кармане трещит телефон, и она, кажется, понимает, сколько треска ждёт её на проводе, стоит поднять трубку.       «Взять тебя на стажировку – главная ошибка начальства с момента формирования отдела в начале сороковых…». Ну да, пускай расформировывают, их кружок не оправдал ожиданий.       «Женщины и работа детектива – несовместимые понятия». Ну да, как и имбецилы в главном офисе Нью-Йоркского отделения полиции.       «За твои красивые глазки преступления сами себя не раскроют…». Ну да, только вот у неё не только глазки красивые, но и фигурка ничего.       Каково это – жить, окружённой верой в твои мечты и возможности, а не купаться в нудно пищащем дерьме жирных офицеров, готовых смешать тебя с ним в два счёта? А откуда ей знать.       Джессика решается залезть в карман пока ждёт кофе у маленького ларька неподалёку от офиса. Велика вероятность наткнуться на какого-нибудь Боба из соседнего кабинета, но спать хочется больше, чем жить, потому что её восхитительные глаза и тонкие пальчики не способны сократить время написания отчёта с двенадцати до двух часов. А ведь эти глаза, руки, ноги, талия, да и безупречно притягательный (не меньше, ведь так говорит Меган) голосок могли блистать на каком-нибудь модном телешоу, писать невероятные книги о правдивой истории американских колонизаторов (которым она посвятила свою выпускную работу), в конце концов, плавно качаться перед каким-нибудь красавчиком с тугим кошельком и дорогущими фарфоровыми зубами. Но не в её правилах искать лёгкие пути: Джессика открывает неизведанные Данте круги Ада на пропахшей канализацией из метро земле славного города Нью-Йорк. Прямо здесь, прямо сейчас у будки кофе, название которой заливают осадки, дружелюбно переглядываясь с бариста, который и не подозревает, как долго эти чудесные глаза не видели сна.       Девушка аккуратно расстёгивает пластиковые пуговицы, юрко ныряя ладонью в теплый сухой карман, а другой рукой перехватывает стаканчик горячего Американо, что парень протягивает с пожеланием хорошего дня. Она поворачивается на сто восемьдесят, чувствуя абсолютное сцепление своих любимых лаковых лодочек (потому что даже среди мужланов нужно оставаться леди) с мокрым тротуаром, и, не противясь откинувшему капюшон ветру движется в толпу, которой плевать и на укладку, и на новое пальто того самого идеального кремового оттенка, потому что высокая фигура, летящая навстречу, хочет добавить к этим сливкам немного кофе…       Удар, в момент которого телефон почти вываливается из рук, она умудряется поставить на паузу и поменять позицию своего тела, оставив тем самым несчастный стаканчик кофе на растерзание мощным плечам, незамедлительно впечатавшим его прямо в неприкрытое пластиком накидки пальто.       Интересно, а как быстро её посадят за убийство на почве испорченной детали гардероба, на которую ушли две последние зарплаты?       — Миледи, простите, я… я…       Высокий, с голубоглазый, волосы цвета созревшего пшена, острый правильный нос, тонкая полоска губ, и щебечет ещё что-то высокопарно… ну чем не принц! Принц без головы, в не по погоде тёплой куртке, слишком деликатно держащий дистанцию между своей персоной и местом преступления.       — Чего? Ты что вообще несёшь, какая леди? – начиная с низких линий её голос переходит в писк и слёзы, скопившиеся в уголках от обиды, что начинают вторить усилившемуся дождю. – Разве сложно смотреть куда идёшь?       Сквозь пелену она видит глубочайшее раскаяние на его лице и, боясь, чтобы он не вторил ей, глубоко дышит, отгоняя слёзы, что собрались чёрными полосками под веками. Да ладно, Джессика, а вспомни, как тебе на голову вылили целое ведро с желатиновым монстром в летнем лагере и как долго ты выбирала его синие подслащённые ошмётки из своих несчастных волос. Пожалуй, трупа хуже ты не видала…       — Я… простите, мисс, - этот истукан отмораживается и принимается стряхивать с её безнадёжно испорченного одеяния тёмные капли, которые уже нагло въелись в шерсть, - я впервые в этом городе и не совсем понимаю, что происходит…       — Точнее, совсем не понимаешь, - сквозь зубы шипит она, отталкивая от себя его руки. Джессика оценивающе глядит на него, приподняв бровь, а затем фыркает, - так ты европеец? Вам там памятки по поведению на границе не выдают?       Мужчина улыбается уголками губ, неловко глядя на неё:       — Наверное, я прогулял урок, на котором должен был получить инструктаж по правилам движения на тротуарах.       «Он что, флиртует? Чёртов пуританец…».       — Знаешь, - её взгляд цепляется за витрину соседней лавки одного из швейцарских брендов, занимающихся (как кстати!), производством часов, - я бы с удовольствием поболтала о делах ваших европейских королей и королев, от которых вы, по непонятным мне причинам, до сих пор не избавились, да только у нас тут демократия и я дико опаздываю на работу.       Только у этого молодого мужчины, чьи чудесные волосы превратились в того самого слизняка с постера «Охотников за привидениями» (а о виде своих ей и думать не хочется) совершенно другие планы. По крайней мере, об этом так ярко кричат его глаза вперемешку с голосом, который вынужденно повышается с нуждой перекричать сигналящие в пробке машины:       — Нет, мисс, нет! Я не отпущу Вас в таком виде. Кажется, я испортил Вам утро, и не только его… - с чистейшим детским раскаянием он таращится на пальто, которое уже несколько минут как утеряно из списка любимых вещей.       — Ерунда, - бурчит она себе под нос, застёгивая пуговицы дождевика, - мне недалеко до офиса, а там придумаю что-нибудь…       Конечно, она могла закатить ему дикую истерику, потребовать троекратной компенсации и унизить морально так, что бедолаге придётся тратиться на терапевта, но есть ли в этом толк, когда дисплей телефона жужжит и загорается двумя словами, заставляющими её шумно выдохнуть и плюхнуться на скамейку:       «Ты уволена».       Джессика глотает пропахший всей гаммой проснувшегося города воздух и смотрит перед собой, игнорируя пытающиеся привести в себя прохладные прикосновения мужчины к её побледневшим щекам.       «Уволена. Уволена. Да подавись ты своими вонючими арахисовыми сэндвичами, Джефф…»       — … меня всё равно всегда от них тошнило как и от твоей похотливой рожи! – уже вслух вскрикивает Джессика, натыкаясь тут же на непонимающий ясный взгляд.       — Вы… Вы точно в порядке? – голос его звучит так обеспокоенно, что уже ей становится стыдно.       — Я опоздала. Снова. – она тараторит, размахивая руками, надеясь, что всё-таки удастся сдержать досадные слёзы. – Ну, не то, чтобы только из-за опозданий, но сегодня, в общем… меня уволили.       Ощущение, что она чем-то ударила его по голове, усиливается с каждой секундой, когда мужчина берётся за виски и скулит:       — Это всё из-за меня… какой же я остолоп…       «Остолоп? Он из какого века?».       — Эй, слушай, — тон её смягчается, а свободная ладонь ложится на его плечо, легонько сжимая, — не переживай ты так. Меня бы всё равно выкинули: начальник-женоненавистник, к тому же, тиран и мазохист, как рассказывала его бывшая…       К слову, последнего она не могла утверждать с точностью, но не могла не приукрасить.       — Вы уверены? Вдруг я могу помочь и объяснить Вашему начальнику…       — Слушай, — кидает она телефон в сумку на плече и в упор врезается глазами в его мрачное лицо, — и вправду можешь помочь: прекрати выкать, ты здесь не при дворе каком-нибудь, это Америка, а я от твоего лепета чувствую запах нафталина.       Спустя секунду он тепло улыбается, да так, что Джессика начинает осознавать масштаб того, что сотворил с ними дождь, и то, что её зубы никак не могут встретиться друг с другом.       — Я Ричард, — он протягивает руку вперёд и сдержанно пожимает уже вылетевшую навстречу заледенелую ладонь.       — Здорово. Я – Джессика, и знаешь, Ричард, я предпочитаю заводить знакомства в более отапливаемых местах.       Смех у него достаточно звонкий, будто порвалась невидимая струнка внутри и, наконец, дышать стало легче. Даже плечи его отчего-то расправились, и он становится ещё выше.       — Прошу прощ… ах, прости. Может, есть идеи, где мы можем укрыться? Я плохо ориентируюсь здесь и вообще…       Джессика чувствует резкий прилив сил и, схватив Ричарда за руку, тащит в сторону любимой забегаловки.       — Сам напросился.       Дождь плано стихает.

***

      Джессика знает каждую лампочку на гирляндах в зоне у окна, каждую паутинку под потолком, каждую царапинку на покрытых лаком тёмных стульях бара «Romanticide». Карминовая смола стен мягко обтекает каждую полочку, на которой столько лет уже покоятся разбитые в сердцах посетителями бокалы и тарелки, увядшие цветы, записки со въевшимися солёными каплями и куча всякого хлама, который приносят знатоки. Никакой романтики, только уют и тоска по клочкам бумаги и мёртвым обещаниям, сдобренная горячими коктейлями, желтоватыми лампочками и огромной грудой мышц бармена, который, на самом деле, разводит котят в своей квартирке на окраине.       — Джек! – весело приветствует его Джессика, с цоканьем влажных каблучков входя в облако удивительных запахов корицы, гвоздики и цитрусов. — Столик найдётся?       Здоровяк с лоснящейся светлой бородой подмигивает и глубоким басом объявляет:       — Для тебя здесь всегда найдётся уголок, малышка.       Улыбку ластиком стирает с его лица, стоит крутящейся во все стороны голове Ричарда показаться в проёме.       — У нас тут гость из Европы. Решила устроить ему променад по лучшим местечкам города, — девушка заговорщически шепчет, стягивая с себя верхнюю одежду, — и вообще, меня из-за него сегодня уволили...       — Что? – мужчина ошарашен, не меньше. <tab— Долгая история, — улыбается она, — но, наверное, стоит его отблагодарить: им не нравилось то, насколько мои волосы розовые, а мне – степень их неотёсанности.. Надоело унижаться перед этими…       — Ладно, как скажешь, — Джек пожимает плечами и достаёт широкие прозрачным чашки на аккуратной ножке. – Иди, благодари героя, а я вам пока кое-чего слеплю.       — Ты – золото, — Джессика отправляет ему шуточный воздушный поцелуй и спешит к Ричарду, уже разместившемуся на мягкой тахте напротив окна, за которым муравьями мечутся люди.       Джессика заново ощущает на себя каждую секунду, проведённую здесь на протяжении трёх лет и моментально согревается.       — Я работала здесь, когда была студенткой, — усаживается она напротив, кладя руки на столик. – Думаю, это были лучшие три года моей жизни.       Мужчина взъерошивает волосы и становится похожим на смешного подростка, потерявшегося в большом городе взрослой жизни. Джессика со смешком глядит на его раскрытые от удивления картинке за окном губы, на то, как широко смотрят морозные глаза на каждую деталь, каждый флаг, на то, как всё для него здесь «по-американски». Его песочного цвета свитер выглядит так уютно на широких плечах, что туда-сюда поднимаются, разминая мышцы. Он…нервничает?       — Эй, Ричард, — Джессика прищуривается, — мы сюда помолчать пришли?       — Ох, прости, Джессика, — он вздрагивает и с тёплым восхищением врезается в неё глазами так, что девушка скрещивает руки на груди в защитной позе, — я слишком засмотрелся. Здесь потрясающе красиво.       — Потрясающе серо, ты хотел сказать, — скучающе отзывается она. Да, так и есть, рабочие кварталы города не походят на туристические тропы, переполненные людьми, что надевают чужие, более узнаваемые личины, а затем теряются в радуге фонарей, не затухающих ни днём, ни ночью.       — Но не тебе, — его брови чуть подрагивают сторону её намокшей шевелюры, погрустневшей от воды, как талая сладкая вата, — тебе нравятся краски, верно? Свобода?       — Протест, скорее, — посмеивается она, — но этот розовый – самое невинное, что я могла бы сделать.       — И с кем ты так воюешь? — Ричард слушает внимательно и, кажется, воспринимает каждое её слово, как нечто первостепенно важное.       — Не с кем, а с чем. С каждым новым днём, с собой, с мерзкими начальниками, с пятновыводителем...       — То есть, ты не чувствуешь спокойствия? – мрачное его лицо наконец начинает казаться ей действительно красивым.       — Это Нью-Йорк, мистер, — Джессика лишь пожимает плечами, — здесь никто не спит спокойно.       Играет одна из развязных горьких песенок Эми Уайнхаус и она почти чувствует эту горечь на корне собственного языка. Жалость, сожаление и тоскливое тепло глаз напротив начинает раздражать, и прежде, чем слова успевают безвозвратно удалиться с её губ, Джек приносит напитки:       — Мой фирменный глинтвейн. Рецепт не проси – такого нигде не найдёшь.       Он со звоном опускает на столешницу стаканы и подмигивает Джессике, не совсем понимая, что щёки её горят не от смущения перед импозантным кавалером, а от раздражения, что приносит это его чуть подслащённый взгляд.       — Спасибо, сэр, — Ричард отвлекается на благодарности и исключительно вежливую беседу с владельцем местечка, которое, по словам этого пришельца, глубоко запало ему в душу, а Джессика молча хватает стакан и делает несколько больших глотков, чувствуя огонь, немедленно растекающийся по венам вверх и вниз.       — Он яркий – этот город, — голос её чуть более расслаблен, чем минутой ранее, как и Ричард, закончивший обмен любезностями, а сейчас с удивлением глядящий на неё, — и я люблю его все своим сердцем. Только порой здесь тоскливо, слишком людно, слишком… много жизни, понимаешь? Серой жизни офисного планктона и таких вот туристов, мешающих простым работягам добраться до офиса, — она прыснула с последними словами, нерешительно перебирая пальцами по желобкам деревянной столешницы, думая о том, сколько сотен людей делают так каждый день, прямо здесь, на этом месте, в моменты, когда не могут найти слов или же находят с лихвой.       Ей начинает казаться безумной вся эта затея, да и зачем вообще было останавливаться и выяснять что-то с этим незнакомцем? Может, заснувший старенький будильник на тумбочке не зря сегодня намекнул ей на отсутствие необходимости покидать кровать и встречаться с кем-либо? Стоило остаться дома, самой сварить кофе, заказать пиццу и написать заявление об уходе по собственному желанию, а там – новая работа, новая жизнь, переехать в Техас к тётке, там теплее, и вообще…       — … Статуя Свободы…       — Прости?       Так ужасно шумит кровь в голове, потоками сбивает все вышки, антенны, связи, и вот до неё уже доходит лишь обрывки корично-мягкого голоса улыбающегося мужчины.       — Я всего лишь говорил, что моя мечта здесь – Статуя Свободы. Она такая… — Ричард нащупывает пальцами в воздухе слова, морщит нос, но не отпускает с лица улыбки и это, наконец, возвращает её в реальность, — величественная. Да, я многое повидал, но это…       — Так, — решительность девушки плещется на дне стакана, когда чуть обмякшие он винной неги ноги подкашиваются и она, не воплотив в жизнь попытку быстро подняться на плюхается обратно, — или не так… В общем, поедем смотреть на статую, идёт?       — Аккуратнее, леди, — посмеивается он, бережно кладя руку на неё плечо. Джессика закусывает губу, наблюдая, как лёд его глаз сменяется задорными огоньками.       — Это кому ещё стоит быть аккуратным…       И кто знает, к чему бы привёл сладковатый туман, сбежавший из опустевших стаканов, его горячая ладонь на её плече, прожигающая кашемир цвета куркумы, и её безысходная смелость на кончиках приоткрытых губ, если бы… если бы не его пищащий телефон.       —Чёрт, — чертыхается Ричард, доставая мобильный и кармана висящей рядом куртки, — это мой друг. Нужно ответить, я улетел без предупреждения.       — Ох, Ричард, это отвратительно! – она закатывает глаза и театрально прикладывает руку ко лбу, пока мужчина, натянув на себя верхнюю одежду, проходит мимо, как бы невзначай дотрагиваясь аккуратными пальцами до того самого плеча.       — Не грусти, хорошо?       Ну как же ей грустить, когда через пять-десять минут она ввяжется в такое сумасбродство, что потом, на утро будет болеть голова и наверняка вторая половина кровати не разбудит холодом простыней, а наоборот.       Дверь за Ричардом закрывается и Джессика громко смеётся:       — А он ведь испортил мне пальто… вот ведь обаятельный гадёныш.       Джек подсаживается к ней, впитывая в себя увлекательный рассказ о дождливом утре и недоразумении тротуаров. Они вместе посмеиваются, выпивая по коктейлю, Джессике становится невыносимо хорошо и свободно, ведь эта забавная история и небольшое повышение градуса ловко выбило из её головы насущные проблемы. Бар потихоньку начинает заполняться людьми, а минутная стрелка устало накручивает уже третий круг, умоляя о передышке или хотя бы глотке воды.       «Ну нельзя же так долго болтать!» — возмущается там, в своей голове, девушка, и, набросив пальто на плечи, выплывает на улицу, чтобы встретиться с нею…       С пустотой.       И сразу как-то пусто, глупо, веки наливаются солёным свинцом, а ноги дрожат, рискуя поломать каблуки.       Потому что из хорошего здесь – только жёлтое такси, за которое она отдаст последние деньги, чтобы поскорее оказаться в квартире и забыть навсегда о кофе, чопорности и о том, как бы ей хотелось проснуться завтра в тепле сильных рук.