Под командованием капрала Аккерман

Микасе не было страшно. Ей не было страшно, когда она очнулась от сильной тряски в темноте со связанными руками. Узкая полоска света падала на её ноги, слабо освещая шатающиеся вокруг девушки деревянные ящики. Голова сильно гудела, отдаваясь ноющей болью в висках. Она не боялась, когда ощутила холодную сталь пристегнутого к внешней стороне бедра ножа, который чудом не обнаружили похитители. Уповая на свою удачу и их глупость, девушка смиренно лежала, не решаясь что-либо предпринимать без плана. Что ей делать? Она понятия не имела, где она находилась. Практически безоружная, на грани обморока – далеко уйти казалось невозможным. Во всех опасных ситуациях Микаса привыкла полагаться на инстинкты и отточенные годами тренировок навыки, но сейчас и они притихли, до сих пор находясь под воздействием наркотика. Ей всё ещё не было страшно, когда грубые мужские руки вытаскивали её из повозки в полусознательном состоянии. Аккерман так и не поняла, чем была пропитана та тряпка, отправившая её в забытье. Она не могла разлепить глаз, повиснув безвольной куклой на плече громилы и ощущая легкую панику от этого состояния, потому что такими темпами все намерения совершить побег становились лишь сумасшедшей фантазией. Слабой. Микаса чувствовала себя слабой, как никогда прежде. Она буквально чувствовала, как возможности выбраться живой неумолимо утекают из её рук, загоняя в безвыходное положение, спасение из которого казалось сродни чуду. Девушка потянулась рукой к бедру, пытаясь незаметно обхватить рукоять ножа сквозь ткань серой юбки, но мышцы не слушались. Спустя мгновение она снова провалилась в забытье, проклиная глупое тело, что ей не подчинялось, и всеми силами цепляясь за ускользающее сознание. Сознание, предательски подкидывающее ей хрупкую надежду, что Леви её найдет. Всегда находил, когда она в нем нуждалась. Где же он тогда сейчас? Глупо ли теперь полагаться на него? Но ей всё ещё не было страшно.

***

Леви заметил неуловимое движение среди деревьев, когда всё его тело напряглось, готовое отразить любую атаку; пальцы крепче обхватили рукоять кинжала в ножнах на поясе. Предельно собранный, он, казалось, даже задержал дыхание, боясь издать лишний шорох. Лоб покрылся испариной, пока в голове проносилась сотня мыслей, при этом ни одна из них не задерживалась чуть дольше, чем на мгновение. Ситуация шла не так, и Леви уже смирился с тем, что всё, что касалось Аккерман, шло, черт возьми, не так, но какой смысл думать об этом теперь, когда жизнь молодого капрала зависела от него? Он внимательно вглядывался в место, откуда доносился шорох, стараясь дышать ровно и тихо. Хватку на кинжале он не ослабил, даже когда из кустов метрах в сорока от него вышел Армин. Тц, упрямства 104-ому не занимать. За ним с разных сторон появились ещё трое его подчиненных, которые совсем недавно рвались ехать с ним в Шигнашину за той девушкой, что несколько минут назад затащили в старый заброшенный дом. Перед этим он заметил, как её рука дернулась, пытаясь до чего-то дотянуться, но через секунду снова безжизненно повисла. Нож. Она пыталась вытащить нож. Если Аккерман до сих пор не пришла в себя спустя три часа поездки, вряд ли она сможет им воспользоваться в ближайшее время. Осознание этого факта набатом ударило по голове, в очередной раз напоминая о том, что действовать нужно было как можно скорее. Сейчас, или станет слишком поздно. Леви тихо выругался, обводя терпеливым взглядом непрошеный отряд и не понимая, что теперь с этим делать: отчитать рядовых за самодеятельность или радоваться нелишней подмоге. Собственное своеволие и упрямство никогда не мешали ему упрекать за те же качества подчиненных, вдалбливая им в мозг основы дисциплины и субординации, однако в глубине души судить он их всё же не мог. Только его непокорный характер помогал Аккерману выживать на улицах Подземного города, но в этой войне капитану, будучи по рукам и ногам связанным со своими товарищами и подчиненными, пришлось его приструнить, требуя того же от других. — У вас всего один шанс объяснить, какого черта вы тут забыли. Жан слегка напрягся, по привычке реагируя на резкие интонации капитана. Он точно знал, что отвечать надо не ему, поэтому покосился на Армина, который перебрался ближе к Леви и присел на корточки, чтобы можно было говорить тихо, не выглядывая из-за кустов. Его поза была довольно неуверенной, но устойчивой, что не укрылось от капитана: было очевидно, что парень нервничает, но отнюдь не из-за Леви, а из-за дерьмовой ситуации, в которой они все оказались. — Мы пришли помочь Вам, — брови Жана взлетели вверх от уверенного и твердого тона друга, который никак не вязался с его видом. Он никогда не видел Армина таким решительным, но благодаря этому Кирштайн в полной мере ощутил серьезность их теперешнего положения. Не то чтобы ему нужно было напоминать, насколько всё хреново. Леви смерил блондина тяжелым взглядом, балансирующим на грани раздражения и недовольства. Трудно было придумать что-то более красноречивое, выражающее требование услышать полное объяснение. — Как вы нашли сюда дорогу? — он скривил губы, принимая тот факт, что уже ничего не сделает с их присутствием. Возможно, ему действительно потребуется помощь, несмотря на то, что он мог в одиночку справиться со всеми находящимися внутри здания. — Когда Вы уехали, через несколько часов у нас произошла стычка. Командор Эрвин вызвал нас к себе в кабинет, и с его разрешения мы отправились за Вами. Аккерман гневно скрипнул зубами. Эрвин, твою мать. — Мы хотели последовать его указаниям: слиться с местными и присоединиться к плану приманки, но нигде не могли отыскать ни Вас, ни Микасу, — Конни уперся ладонями в колени, пытаясь унять волнение. — Поэтому мы опросили горожан на площади, которые видели, как какая-то повозка выезжала из восточных ворот стены, а за ней быстро отправился мужчина на лошади. На лице капитана на секунду отразилось недоумение, которое быстро сменилось недоверием. — Почему Эрвин это сделал? — почему он в целом позволил Микасе отправиться одной, а потом также легко послал за ней рядовых? Голова буквально кипела от вопросов к главнокомандующему, и Леви всеми силами пытался сдерживать гнев и отчаяние, держа язык за зубами. — Ладно, неважно. Как вы успели нагнать меня? Конни и Жан переглянулись, без слов понимая, о чём каждый из них подумал: они бы успели гораздо раньше, не колеблясь дольше, чем могли себе позволить. — Армин знает объездной путь к Шиганшине. Мы смогли сэкономить пару часов. Аккерман хотел уже ответить Саше, но, поспешив прервать любые возражения со стороны капитана, Армин опередил его: — Мы видели работорговцев – их было по меньшей мере трое, при этом мы не знаем, есть ли в доме ещё кто-то. Позвольте нам помочь. Леви устало прикрыл глаза, лихорадочно обдумывая сложившуюся ситуацию. Чем дольше они тут сидят в кустах болтают, тем больше возможностей для действий они упускают, теряя драгоценное время. Развернуть рядовых обратно было уже бессмысленным. Молодой человек усиленно напрягал мозг, думая, что теперь делать дальше. У него всегда был план. Даже если всё благополучно шло по одному месту, годы опыта и стратегическое мышление никогда не оставляли его и товарищей без выхода, но сейчас в голову не приходило ничего, кроме как идти напролом, полагаясь на удачу и навыки. Мог ли он себе это позволить? Как будто другого варианта и не оставалось. Когда отвечаешь только за свою жизнь, принимать решения гораздо проще, встречая риск и его последствия с готовностью, но ситуация подкинула ему товарищей – его благословение и проклятие, – заставляя думать шире, масштабнее. С помощью в лице рядовых на Аккермана в очередной раз легла ответственность за их выживание в этой миссии, тяжелым грузом оседая на его плечах. Но они были уже не маленькими детьми, впервые встретившимися с титанами. Если подумать об этом чуть дольше, можно понять, что детьми они перестали быть ещё до того, как вступили в Разведкорпус. — Браус и Алерт останутся снаружи, — отрезал Аккерман, взглядом пресекая возмущения со стороны подчиненных. — Вы будете сторожить вход на случай побега кого-то из этих ублюдков, или если вдруг понадобится ваша помощь внутри. Кирштайн и Спрингер, вы идете со мной. Никакого лишнего шума и вмешательства без команды. Наша задача не убить их, а схватить и передать суду. Леви заглянул в глаза каждому по очереди, удовлетворительно отмечая, что все они сосредоточенно слушали его приказы. Понимая, принимая, доверяясь. — Всем всё понятно? Да, они уже давно не дети. — Так точно, сэр.

***

Поверхность жесткого шершавого стула больно вдавливась в кожу, загоняя в неё острые занозы при малейшем движении. Руки Микасы были крепко связаны за узкой спинкой, от чего та неприятно давила на лопатки, не давая шевелиться. В таком положении Аккерман пришла в себя во второй раз, замечая, что дурман почти исчез, оставляя после себя лишь небольшое головокружение. Но хотя бы вернулась способность думать. А вместе с ней и накатывающие воспоминания о другом дне, когда она очнулась так же: в заброшенном доме, похищенная работорговцами. Ощущения от впившегося в спину стула стали в разы сильнее, увеличивая вместе с тем растущую в груди панику. Микаса сглотнула, подавляя тошноту и чувствуя ремни крепления на бедре, где был спрятан нож. Дотянуться до него теперь было невозможно. Микаса думала думала думала. Она всегда считала, что может выбраться из любой ситуации, но сейчас, сидя на этом скрипящем стуле без возможности освободиться, она понимала, что все планы побега заводили в тупик. Она не знала, где она. Не знала, как долго ехала в повозке и в какую сторону её увезли. Не знала, сколько в доме людей и удастся ли ей справиться со всеми, даже допуская мысль о том, что она сможет избавиться от веревки на руках. Было так много «но» и «если», что мысли путались, сбивая с толку, лишая надежды. Надежды, вновь завязанной на одном человеке. Если он не смог её найти, не смог помешать преступникам привезти её сюда, шансы на спасение стремились к нулю так же быстро, как вылетают тросы из УПМ. Как долго ей ещё придется рассчитывать на кого-то, оказавшись в опасности? На войне ты полагаешься, в первую очередь, только на себя и рискуешь, спасая чью-то задницу. Собственное выживание и чужое спасение неразрывно шли плечом к плечу все годы службы Аккерман, но теперь она оказалась неспособной позаботиться даже о своей жизни. Но она верила. Верила и знала, что Леви не бросил её и ищет дорогу к ней. В глазах защипало, но Микаса не позволила себе эту слабость, всеми силами пытаясь ослабить веревку, стискивающую запястья. Стул противно скрипел, создавая лишний шум. Она слышала грубые мужские голоса в коридоре, но не могла определить, сколько человек там находилось. Дышать. Дышать и думать. Аккерман попыталась встать, но спинка стула была крепко зажата между лопатками, не давая освободиться. Она снова села, чувствуя, как грубая поверхность царапает кожу, но ей было всё равно. Боль отрезвляла ум, помогая отвлечься от паники и заставляя мозг работать. В комнате не было ничего, кроме окна, старого стула и её самой на нем. Девушке оставалось лишь ждать, хватаясь за умирающую надежду, что отсюда ещё можно выбраться. Она обязательно выберется. Думать. Думать и оставаться спокойной. С того времени она стала сильнее, твердила себе брюнетка. Она выросла и теперь может постоять за себя. Микаса видела смерть, бросалась в бой и вела в него за собой целый отряд молодых новобранцев, так как же она оказалась в таком положении? Она преодолеет и это. Главное – успокоиться. За дверью раздались приближающиеся шаги, поэтому Микаса прекратила попытки ослабить веревку, резко выпрямившись, когда в помещение вошли двое высоких мужчин. У одного из них был рваный шрам на половину лица, проходящий через правый глаз. Второй не показался Аккерман примечательным, пока она не заметила у него отсутствие безымянного пальца на левой руке. На его поясе был закреплен охотничий нож, по рукояти которого он небрежно постукивал. Она изучала их, пытаясь зацепиться за любую деталь, которая может помочь ей выбраться. В её глазах читался дерзкий вызов, что, очевидно, лишь позабавило похитителей. — Наконец-то оклемалась. Нам порядком надоело ждать, пока ты очнешься. Микаса не знала, сколько она находилась без сознания, но по тону работорговца догадалась, что он лжет: её привезли сюда не так давно. Казалось, будто он чувствует себя хозяином положения, что на самом деле было правдой. — Тебе повезло, что нам не пришлось приводить тебя в чувство, но, уж пойми, наш заказчик очень важный человек и довольно нетерпелив. Поэтому скоро уже будет здесь, — на лице похитителя появилась хищная улыбка, больше напоминающая оскал, и он передал свой нож второму мужчине, до этого стоявшему у двери. — Только сначала нам надо оценить товар. От слов этого подонка девушку снова замутило. Человек со шрамом принял нож и начал подходить к Микасе, которая машинально напряглась, готовая защищаться всеми силами. Комната сузилась до размеров зазубренного лезвия в руках работорговца, который неумолимо приближался к девушке, собираясь разрезать её одежду. Как только он подошел достаточно близко, в голове моментально отключились все эмоции и чувства, уступая место инстинктам. Гнездившееся в груди волнение было подавлено одной единственной мыслью – бежать. Микаса резко пнула левой ногой по голени мужчины, заставляя его со стоном осесть на пол. Второй похититель замешкался, ошарашенный происходящим, что позволило Аккерман выиграть немного времени: она развела ноги в стороны, находя опору, и резко встала, поднимая за собой стул, который по ощущениям оказался довольно хлипким. Она с силой развернулась, ударяя работорговца стулом и сбивая его с ног. Обломки развалившегося предмета мебели упали на пол. Всё происходило так быстро, что Аккерман даже не заметила, как перестала дышать, вкладывая всю силу в удары. Мышцы неприятно заныли после долгого сидения в неудобном положении, отдаваясь ноющей болью во всем теле, но азиатке было плевать. Всё ещё связанная, Микаса задрала юбку, дотягиваясь до лезвия на бедре и выхватывая его из ремней. Похититель с ножом уже поднимался, и у неё не оставалось времени разобраться с веревкой. Ей удалось увернуться от первого замаха, уходя влево и ударяя локтем мужчину в бок, но он резко развернулся, полоснув ножом предплечье Аккерман. Руку пронзила вспышка острой боли, но Микаса лишь крепче стиснула зубы, перехватывая лезвие кинжала, чтобы разрезать веревку. Узкие балетки стискивали ступни, замедляя движения, от чего Микаса споткнулась, всё ещё чувствуя слабость в ногах. В коридоре послышались возня и выкрики, но она не успела подумать об этом, когда громила налетел на неё, толкая к стене. Весь воздух вышел из легких, в глазах потемнело. Микаса проморгалась, мир пошатнулся от сильного удара головой, но она продолжала активно двигать лезвием. Веревка упала к ногам девушки, когда мужчина придавил её к стене, сжимая пальцы на шее брюнетки. Темнота снова начала застилать глаза, перед лицом появились черные круги, не давая сосредоточить взгляд, но Аккерман из последних сил замахнулась, всаживая кинжал в плечо ублюдка и отпихивая его в сторону. Бежать. Бежать из этой комнаты, из этого чертового дома. Прилив адреналина отступал, и каждый шаг давался с ещё бóльшим трудом. Ноги сами несли её к выходу, но и они подводили, зажатые старыми балетками, поэтому у самой двери она оступилась и полетела вперед. Прямо в окровавленные руки капитана Леви.

***

Перед глазами промелькнула вся жизнь, когда в руках оказалось ослабшее тело Микасы, терявшее последнее силы. В её глазах он видел собственное отражение, а вместе с ним – чистейший ужас. Те самые глаза, затягивающие его словно грозовое небо, в которых он научился различать всё – беспокойство, равнодушие, ярость и даже тепло, – сейчас были наполнены лишь страхом. Он виноват. Он так виноват перед ней. Не задумавшись он тогда, в городе, не потеряв её из виду, не промедляя в дальнейшем, всего бы этого не было. И сейчас вид крови с его рук, пачкающей её истрепанную, грязную одежду, молнией пронзал его позвоночник, ударяя в голову и пробуждая необъяснимую смесь гнева и тревоги. Она была такой хрупкой, обмякнув в его объятьях и борясь с крупной дрожью, охватившей всё тело, но такой сильной, в который раз за день стискивая его рубашку на груди, что у Леви автоматически щелкнул внутренний переключатель на состояние «защитить». Второй раз за эти годы он наблюдал, как Микаса плачет, и оба раза поводом её слез стала опасность. Но теперь причиной этой опасности невольно стал он сам. Прижав девушку к груди лишь на мгновение, он передал её подбежавшему из коридора Конни, который без слов повел девушку на выход. Сам Аккерман окинул взглядом корчившиеся на полу мерзкие туши работорговцев, призывая всё терпение, чтобы не убить их на месте. Он подобрал остатки веревки, приказывая себе не думать, какими усилиями Микасе стоило от неё избавиться. Из плеча лежащего ближе к нему ублюдка торчал нож, и в любой другой ситуации Леви бы гордо усмехнулся, но сейчас ему было как никогда не до смеха. Он вдавил колено в голову похитителя, прижимая того к полу и связывая его руки за спиной. На лбу выступила испарина, но Аккерман не потрудился её смахнуть. Сколько девушек на месте Микасы не дождались помощи? Сколько ещё из них, кроме известных четырех, были проданы как скот богатым извращенцам, остающимся в тени? И сколькими бы ещё пришлось пожертвовать, прежде чем их бы наконец поймали? Леви стиснул челюсти, хватая подонка за ворот и отшвыривая его к двери. Подоспевший Жан, перешагнув в коридоре через обездвиженное тело третьего работорговца, которого вырубил Аккерман, грязно выругался. Леви молча с ним согласился. Связав второго человека, они потащили всех похитителей наружу. — Капитан, нам надо их допросить? Брюнет еле удержался от мрачного смешка, понимая, что в живых после его допроса они бы точно не остались. Он хмуро оглянулся на брыкающегося преступника, напряженно отвечая: — Этим займется суд. Отвезем их в штаб, дальше пусть сами разбираются. И больше они не разговаривали. У выхода из дома лежали ещё два человека: один, одетый в дорогие одежды, очевидно, был заказчиком, но Леви понятия не имел, кто он, и второй – его подчиненный. Снаружи молодых людей в полном молчании ожидали остальные. Только Армин что-то тихо говорил Микасе, которая уже не дрожала. Аккерману подумалось, что лучше бы она рыдала, потому что пустота, застывшая в её взгляде, испугала его гораздо больше, чем недавний ужас. Он приказал себе отвернуться, стыдясь смотреть ей в глаза и подавляя вновь закипающую внутри ярость. Желание спалить здесь всё дотла вместе с телами пятерых заложников, увеличивалось в геометрической прогрессии. Арлерт оставил Микасу с Сашей, помогая с переносом пойманных преступников в телегу, на которой привезли азиатку. Справившись с этой задачей, Спрингер вскочил на лошадь и ускакал обратно в сторону Шиганшины, где недалеко от стены всё ещё оставались лошадь и вещи Аккерман. У Браус глаза были на мокром месте, но даже она не решалась что-либо говорить, улавливая состояние подруги. Когда им самим пора было отправляться, Микаса непроизвольно дернулась назад, пересиливая страх снова оказаться в повозке работорговцев. Ей не хотелось. Она всячески искала в себе силы сделать это, чтобы скорее оказаться дома, если штаб вообще можно было так назвать, но пережитый кошмар был ещё слишком свеж в памяти. Она обращалась ко всему пережитому в своей жизни – смерти родителей, близких, подчиненных, – своей должности, своей броне второго, черт его раздери, сильнейшего воина человечества, но теперь уже босые ноги намертво приросли к земле, отказываясь сделать хотя бы шаг. Микаса вздрогнула всем телом, когда рука Леви прикоснулась к её предплечью. На ткани проступили следы от крови – чистой и свежей. Капитан нахмурился, задирая рукав: под ним от запястья до локтя протянулся глубокий порез. Аккерман сжал скомканную ткань рубашки девушки, ещё сильнее хмуря брови, но поспешно накрытая поверх его руки ладонь Микасы слегка остудила пыл, приводя его в чувства. Он снова не находил времени задуматься обо всех тех моментах, когда всё его естество делало кульбит, так и не возвращаясь на место. Он знал, что она тоже это чувствует, знал, что она тоже пытается найти этому объяснение, название – да что угодно, способное описать это что-то. Они разберутся с этим позже. Вместе. Леви резким движением оторвал рукав рубашки, обматывая им порез. Рану надо обработать, но с собой не было ровном счетом ничего, что очередным грузом вины придавило плечи Аккермана. Он молча повел девушку к сиденью впереди повозки, невесомо касаясь рукой её лопаток, которые, как он чувствовал, до сих пор были напряжены. Микаса села сама, нервно растирая переносицу и тяжело выдыхая, когда друзья уже скрылись в повозке. От осознания, что она позволила себе сбросить маску, только оставшись с ним наедине, в груди Леви разлилось абсурдное, совершенно неуместное тепло. Усевшись рядом с ней, капитан встряхнул вожжами, разворачивая лошадей в сторону штаба. Он неотрывно следил за дорогой, всем телом ощущая каждую смену эмоций Микасы. — Прости меня. Его слова настолько застигли Аккерман врасплох, что на секунду ей показалось, будто ей послышалось. За что, Леви? Невысказанный вопрос застыл на её лице, и мужчине даже не нужно было смотреть на брюнетку, чтобы понять это. — Я не должен был потерять тебя тогда, в толпе. Ответ не помог Микасе понять, за что Аккерман просит прощения, ведь если бы не он, не его решение отправиться за ней… Девушке было страшно даже подумать о том, что могло произойти. Вряд ли бы они сейчас направлялись домой. Он вообще не должен быть здесь, никто из них не должен был оказаться здесь. Но вот они – сидят в повозке после едва ли не провалившейся миссии, ощущая необъяснимое спокойствие от присутствия друг друга. И теперь он извиняется, что не сделал того, что вообще никогда не должен был делать, будучи её капитаном и наставником. Но, кажется, Микаса стала лучше понимать его не только как старшего. Она понемногу училась читать и его, подмечая для себя такие мелочи, которые были совершенно незаметны, но так громко кричали о многом, отпечатываясь в сознании девушки яркими образами. — Больше не потеряете. Верно. Он больше никогда её не потеряет.