Предначертано

Чтобы жить честно, надо рваться, путаться, ошибаться, начинать и бросать… и вечно бороться и лишаться. ©Л.Н. Толстой

Льву Николаевичу объявили, что он свободен, и сразу же задержали опять, проводили в автомобиль отечественной марки с затемнёнными стёклами и куда-то повезли. Категорические отказы Толстого ехать куда бы то ни было игнорировались. На требование объяснений, крепкого телосложения люди, одетые в чёрное, отвечали лишь, что «некая важная персона распорядилась доставить Льва Николаевича к нему без объяснений». Автомобиль остановился напротив неприметного ресторана, внутрь которого чёрные костюмы и проводили гостя. Просторный зал освещался неоновыми лампами, а окна были частью затемнены, частью занавешаны шторами, поэтому, несмотря на дневное время, внутри царил сумрак. Массивные столы из толстого чёрного стекла, к каждому из которых нужно было подниматься по ступенькам, были отделены друг от друга перегородками из звукопоглощающего материала и неким подобием изгороди и стояли рядами через широкие проходы. Один из конвоиров шёл перед Львом Николаевичем, другой — позади него. От непривычного тусклого света неоновых ламп болели глаза, а уши хотелось закрыть: голоса посетителей звучали, словно из-под воды, настолько сильной здесь была звукоизоляция. Но вот впередиидущий конвоир ускорился, занёс могучую ногу сразу на верхнюю ступень лестницы, ведущей к одному из столов, и скрылся за очередной перегородкой. Разобрать, с кем и о чём он там говорил, было невозможно, — впрочем, было тяжело разобрать даже о чём говорили мужчина и женщина, сидевшие за столиком прямо рядом с Толстым. Второй конвоир положил тяжёлую ладонь на плечо сопровождаемого и велел ждать. Но очень скоро первый конвоир спрыгнул на пол и кивком головы велел Льву Николаевичу подняться к ожидавшей его персоне. Первое, что услышал Толстой, — удар по кнопке клавиатуры и звук захлопнувшейся крышки ноутбука. Напротив Льва Николаевича за столом сидел Президент страны, Владимир Ильич Ленин. В его внешности не было ровным счётом ничего выдающегося. Он был невысок, широкоплеч и сухощав (он сильно потерял в весе с тех пор, как впервые занял пост Президента); из-за характерного разреза карих глаз, ещё более суженных из-за то ли хитрого, то ли усталого прищура, лицо Ленина приобретало некие восточные черты. В целом впечатление он производил среднего хитроватого мужчины. Его мимика отличалась сказочной живостью, жесты — эластичностью, всякая его черта выдавала постоянную и интенсивную умственную деятельность. Остатки волос на висках, усы и бородка свидетельствовали о том, что в юности он был то ли рыжим, то ли русым. Одет он был в тёмно-серый костюм-тройку с расстёгнутым пиджаком. К его нагрудному карману крепилась блестящая позолоченная ручка — символ российского президентства и такая же непременная часть образа Ленина, как его узорчатые галстуки. Стоящая на столе лампа била Льву Николаевичу прямо в глаза, и он чувствовал себя, словно на допросе в ОГПУ. Ленин же, напротив, оставался как бы в тени, блестели только его острые внимательные глаза, в которых отражался неоновый свет. Должно быть, так вышло случайно: когда Владимир Ильич только пришёл сюда, лампа могла точно так же бить ему в глаза, как сейчас Толстому, так что он отвернул её в противоположную сторону. После приветствия первым делом Ленин обратился с двум конвоирам-телохранителям: «Я хотел бы поговорить с Львом Николаевичем наедине, вы не могли бы нас оставить?» У него был звонкий уверенный голос; он сильно картавил, но природная харизма превращала этот недостаток в непосредственную часть имиджа. Люди в чёрном переглянулись, закачались, но с места не сдвинулись. — Идите уже, — с настойчивой твёрдостью повторил Ленин. Массивные туши мрачнолицых охранников послушно скрылись. Теперь внимание собеседников было целиком сосредоточено друг на друге. — На днях прочитал занимательнейшую вещь, — Ленин на секунду спрятался под линией стола, а затем вынырнул и протянул Толстому книгу.— «Теория кибернетики. Акторно-сетевая теория. От частного к общему». Автор этой книги описывает теорию анализа и применения команд и контроля в социальных системах. Зная о Вашей склонности к рефлексии, искренне надеюсь, что Вам будет интересно взглянуть на себя и окружающий мир точки зрения этой научной теории. — Ваши интересы плавают туда-сюда между разными сферами жизни, — заметил Лев Николаевич, принимая книгу. — Но всего не охватишь, Владимир Ильич. — У меня очень мало времени, — усмехнулся Ленин. — Так что я могу и обязан постараться охватить как можно больше. Кроме того, мне по роду деятельности требуется знать всё об этом. — Володя, Владимир Ильич, дорогой мой, — елейно проговорил Толстой, ласково щурясь.— Может Вы всё же перестанете играть дурачка и делать вид, что мы здесь просто чтобы поболтать о жизни? Ленин несколько секунд размышлял, внимательно изучая собеседника, а затем глубоко вздохнул. — Знаете, как с Вами сложно? — Владимир Ильич наклонился вперёд и подпёр ладонью подбородок. — У Вас в руках сосредоточено огромное количество разного рода ресурсов. Но при этом Вы крайне уязвимы, Вы всё время «подставляетесь», Вами слишком легко манипулировать. А Ваша идеология, «толстовство», полна противоречий и дыр, но при этом имеет чрезвычайно широкий охват. Более того, Вы сами не всегда следуете ей. И в довершение, Вы ещё и Толстой, простите за тавтологию. Мы оба знаем, что одно единственное государство не может применять к Вам сколь-нибудь серьёзных санкций, ведь это приведёт к конфликту со всей Вашей династией, а я хотел бы избежать войн. — К чему этот разговор? Сколько можно, в конце-то концов? — Толстой, нахмурившись, откинулся на спинку сиденья и скрестил руки на груди. — Я пытаюсь понять, — ответил Президент.— Речь идёт, разумеется, о том инциденте, который Вы с Горьким учинили вокруг ОПВС. Для меня Вы в данной ситуации — представитель определённого социального слоя. Мне важно понять, почему Вы так поступили. Вы не понимали, что Вы делаете, Вами манипулировал Горький? Если же Вы сознательно нарушили закон, то почему? В чём причина? Вы решили, что Вам позволено больше, чем другим людям? Вам захотелось почувствовать себя преступником? Или же Вы не смогли найти легального способа достичь цели, которую Вы перед собой поставили? Я должен видеть, где намечается раскол и стабилизировать ситуацию, чтобы не было больше таких, как Вы. Разумеется, это не единственная причина, по которой я должен переговорить с Вами, но хватит пока что и этого. — Я просто…— Толстой отвёл взгляд, его дыхание стало сбивчивым, он волновался. Ленин откинулся назад и, улыбаясь, стал ждать продолжения реплики. — …пытался делать правильные вещи. Хотел, чтобы все были в безопасности, и никто не пострадал. Владимир Ильич закрыл лицо руками. — Вы меня извините, — серьёзно произнёс он.— Но Вы провалились по всем статьям. Вы не хотели, чтобы кто-нибудь пострадал, но из-за Вас в итоге один человек был застрелен, и ещё несколько получили психологические травмы. А ещё Вы косвенно спровоцировали террористическую атаку, в которой погибли ещё пять человек. Из Вас спасатель, как из меня балерина. При упоминании недавнего теракта Лев Николаевич вздрогнул и печально опустил взгляд. Он о чём-то задумался, и его глаза вдруг засветились стыдливой радостью, как будто его близкий друг не послушал его совета и в результате сильно оплошал. — Чему же Вы радуетесь? — поднял вопросительный взгляд на собеседника Владимир Ильич. — Как мне не радоваться! — сокрушённо воскликнул тот.— Ведь я всё-таки проиграл, я всё-таки был прав,— Толстой поднял на Президента свои чистые голубые глаза.— Закон противления злу насилием, который положен в основу жизни, ложен и противоестественен. Злом никогда не победить зло. Один есть путь пресечения зла — делание добра за зло всем без всякого различия. Не противься злому — значит не противься злому никогда, то есть никогда не делай насилия, такого поступка, который всегда противоположен любви [1]. Ленин жестом остановил речь Льва Николаевича. — Я здесь не для того, чтобы обсуждать Ваши религиозно-философские воззрения, — заметил он. — Лучше скажите вот что. Ведь это Вы разработали план действий для Горького? — Да, это я разработал план, — не стал отрицать Лев Николаевич. — Я сделал это не потому, что рвался принять участие в затее Горького. А потому что только я знал, как устроить всё, чтобы никто не погиб, но при этом все цели были достигнуты. Не вмешайся я, неизвестно, как Алексей Максимович действовал бы. Но без крови бы точно не обошлось, Вы же знаете Горького и должны понимать, что для него любой риск оправдан. Я должен был помочь ему, дабы избежать жертв. — И какие же цели вы с Горьким преследовали? — Ленин сохранял в целом добродушное выражение лица. — Зачем Вы спрашиваете меня о том, что и так Вам известно? Горький Вам ведь всё уже рассказал. — Я хочу услышать именно Вашу интерпретацию, — честно ответил Ленин. Благодаря исправной работе спецслужб он был осведомлён о заговоре задолго до разговора с Горьким, даже задолго до того, как план был приведён в исполнение. — Основная цель: не допустить ни полной легализации, ни полной криминализации применения даров, — приглушённым голосом отозвался Лев Николаевич. — Человечество должно понять, что полная легализация даров приведёт к хаосу. Поэтому очень многое в нашей задумке было завязано на применение даров во зло. Не нужно быть гением, чтобы, взглянув на кашу, которую мы заварили, понять всю опасность одарённости. Нет разницы между легализацией применения даров и легализацией оружия. Но и совсем запрещать их глупо: только одарённые могут остановить других одарённых в случае опасности. А ещё одарённые — это надёжные, эффективные и продуктивные производственные силы, которые, если их ограничить и направить, принесут колоссальную пользу обществу. — Для чего же тогда нужно было устраивать смерть и возрождение одного из сотрудников ОПВС? Ведь широкая общественность об этом не узнает. Тогда уж нужно было транслировать происходящее в доме Алексея Максимовича на весь свет. — Алексей Максимович отказался от этой идеи, — да и я, признаться, не в восторге, — ведь это дурно повлияет на его репутацию, — брезгливо ответил Толстой. — Тогда зачем же? — Да, в конце концов это оказалось бессмысленно, — просто признал Лев Николаевич. — Я объясню, если хотите. Изначально, когда мы договаривались о содействии с «Октябрём», мы выдвинули два условия. Первое: для захвата Саши, Александра Сергеевича, выделить несколько независимых, не проинформированных друг о друге (чтобы они не решили вдруг помочь и чтобы мой дар сработал точнее) группировок «Октября», и, если первая группа справится с задачей, то вторая расходится без лишнего шума. Это было сделано в качестве гарантии, что захват пройдёт наверняка. Второе условие: Саша будет находится под надзором в доме Алексея Максимовича. Но было вполне очевидно, что в случае, если нас найдут, мы не сможем отбиться от ОПВС. К тому же сопротивление при аресте сильно усугубило бы наше положение. Тогда «Октябрь» потребовал, чтобы, если ОПВС нападут на нас, мы предприняли все возможные меры для физического устранения сильнейшего одарённого из числа нападающих. В качестве гарантии, что мы действительно принимаем это условие к исполнению, «Октябрь» предупредили нас: если мы не устраним сильнейшего одарённого, то они устроят террористическую атаку, в результате которой пострадают много людей. Всё, что происходило внутри дома Горького, имело лишь одну цель: устранение сильнейшего одарённого из нападавших, то есть Гоголя. Но… я просто не мог, — Лев Николаевич тяжело вздохнул и опустил голову. — Я просто не мог убить его. Коля, Николай Васильевич, мой друг, я знаю его уже давно. Я просто не мог. Тогда я, втайне ото всех, разработал часть плана таким образом, чтобы и волки сыты, и овцы целы. Николай Васильевич был убит, но остался жив, и никто не пострадал. Между прочим, мне очень повезло, что тот юноша, стажёр ОПВС, на которого мой план не был рассчитан, остался в стороне от основного действия и мой план сработал как надо. Я думал, что этого будет достаточно, «Октябрь» видел, что я… что мы сделали всё, что могли для устранения одарённого. И не наша вина, что он остался в живых. Это должно было помочь предотвратить нападение террористов. Но всё оказалось бессмысленно, ведь, по Вашим словам, они всё-таки напали, и убили пять человек. Всё было напрасно. Я понятия не имею, зачем «Октябрю» понадобилась смерть любого из ОПВС, но, видимо, их цели не были достигнуты. — О, их цели довольно просты, — пожал плечами Ленин. — Чем меньше в рядах ОПВС сильных одарённых, тем меньше опасности для «Октября», когда они устроят — а они спят и видят, как бы устроить — крупномасштабное нападение на Правительство России. Впрочем, это не так важно. Признаться, я был почти уверен, что Вы, несмотря на всё своё «непротивление злу насилием», просто позволите Николаю Васильевичу умереть. Я не хотел этого, но всё же был уверен, ведь тем самым Вы бы предотвратили теракт и спасли куда больше одной жизни. Расчёт, и ничего больше, как и хотел Алексей Максимович. Но Вы действовали хитрее, — Ленин следил за реакцией Толстого. — И одновременно глупее, чем мы рассчитывали. К сожалению, в этой связи мы оказались не так готовы к отражению террористической атаки, как могли бы. Зато как нас удивил «Октябрь»! — Владимир Ильич взмахнул руками. — Они напали на ту самую больницу, где находилась целая группа ОПВС, да ещё какая! Мы не успели сориентироваться, но всё обошлось пятью жертвами, включая Мусу Джалиля, одного из нападавших. Похоже, у террористов даже не было специального плана, — да и не успели бы они его разработать за несколько часов, — они действовали по шаблону. Странные они. Последовало молчание. Каждый думал о своём. — Но зачем же вы с Горьким решили сотрудничать с «Октябрём»? — поинтересовался Ленин. Толстой облизнул губы. Он вдруг нахмурился и посмотрел в лицо собеседника. — Второстепенная, но тем не менее чрезвычайно важная цель всего нашего плана: вывести на свет и обезвредить террористическую организацию "Октябрь". — Так и знал, — Владимир Ильич развёл руками. — Всё для того, чтобы ОПВС переполошились, захватили Мусу Джалиля, допросили его, после чего предали огласке планы и особенности "Октября". Для того, чтобы МВД начали действовать и очистили от террористов государственный аппарат. Очень благородно, браво. Вот только Вы вызвали панику среди общественности и уверили их, что правозащитники и Правительство не справляются со своей работой. А последствия кто теперь должен сглаживать? — недовольно проворчал Ленин. — Уж, конечно, не Вы. — Вы ведь знали про «Октябрь», — тихо, с упрёком пробормотал Толстой. — Знали. — Тогда почему не остановили их с самого начала, когда их план только начал приводиться в исполнение?! — Толстой повысил голос, но предупреждающий жест Ленина заставил его говорить тише. — Вы подвергли людей опасности! — Можно сказать, что это... прививка, — пожал плечами Президент. — Мы хотели узнать, как на практике работают современные международные террористические организации. Видите ли, они имеют сетевую структуру. Их не уничтожить, атаковав центр управления, потому что у них таковой отсутствует. Мы хотели разработать как можно более эффективные методы борьбы с подобными организациями и последствиями их действий в будущем. Конкретно «Октябрь» — это сравнительно маленькая, плохо обеспеченная, можно выразиться, полудохлая организация. Они слабы, и это просто невозможно, чтобы они мало-мальски навредили государственному аппарату России. Другие причины Вам знать не обязательно. — Если наш план принёс так много неприятностей, почему Вы вообще позволили нам воплотить его? — решил наступать Лев Николаевич. — Мои выгоды отчасти совпадают с Вашими, — только и ответил Владимир Ильич. Толстой задумался: «Центрист. Впрочем, ничего удивительного». — Достаточно, я узнал всё, что хотел и надеюсь, что Вы также удовлетворены. Пожалуй, мне следует сообщить Вам то, зачем я Вас, собственно, пригласил. Лев Николаевич, — Ленин вдруг стал очень серьёзным. В его картавом голосе зазвучала металлическая решимость. — Во избежание рецидива отныне я запрещаю Вам заниматься политикой в объёме, превышающем абсолютно необходимый Вам для ведения бизнеса, деятельности в социальной сфере и так далее. Безусловно, я оставляю за Вами все Ваши гражданские права, Вы можете продолжать распространять свою философию и тому подобное. Но я запрещаю Вам предпринимать активные действия, направленные на изменение политической ситуации в стране и мире, я запрещаю Вам использовать Ваш статус и Ваше влияние в политических целях. — Проще говоря, Вы отстраняете меня от политики, — Толстой приподнял одну бровь. Его хладно-голубые глаза сцепились с уверенным взглядом Ленина. — Именно, — невозмутимо подтвердил Владимир Ильич. — Я понимаю, что Вы ненавидите ограничения, в особенности когда Вас контролирует государственная власть. Но в данном случае Вы сами виноваты. Если бы Вы не попрали закон и общественные нормы, мне не пришлось бы применять к Вам такие неприятные санкции. Я вовсе не намерен запугивать Вас, оказывать давление или угрожать. Я просто хочу, чтобы Вы понимали, что хоть моё предупреждение и не документированное, я буду следить за тем, чтобы Вы впредь соблюдали его. Если же Вы забудетесь, я напомню Вам об этом Вашем ограничении, но лучше не доводите до этого и впредь будете осторожнее в выборе союзников и стороны в конфликте. Вы ещё нужны этой стране, нужны живым. Вы меня услышали, Лев Николаевич? — Услышал, очень чётко и ясно, — мрачно отозвался Толстой. Его угнетало вовсе не содержание запрета, ведь Лев Николаевич и так старался держаться от политики подальше, не интересовался ею. Его нервировал сам факт того, что его свободу чем-то ограничивают. Но вступать в открытую конфронтацию с человеком, который сидел напротив него, прямо сейчас было слишком (просто безумно) опасно. — Славно, — Ленин улыбнулся. Он убрал ноутбук со стола в специальную сумку, из которой, по всей видимости, недавно и достал книгу для Льва Николаевича, взял её за ручки и, душевно распрощавшись и улыбнувшись прошедшей мимо официантке, направился к выходу. Тут же из-за столика сзади поднялась пара, которую Лев Николаевич видел ранее. Ему потребовалась секунда, чтобы понять: эти двое — телохранители Президента. Очевидно, национальная безопасность находится гораздо выше прихотей первого человека страны, и что бы он там не говорил, охрана в жизни не оставила бы его наедине с кем-то посторонним в каком-то ресторане. Ленин в сопровождении мужчины и женщины так и покинул заведение, оставив Толстого размышлять над своим поведением и над планами на ближайшее будущее. [1] Цитаты из «В чем моя вера?» (1884 г.) — религиозно-философского трактата Л. Н. Толстого, излагающего основы толстовства. Сразу же после публикации в России трактат был запрещён.