Подружка

      Папа у Валеры тоже очень даже ничего — Джеймс Бонд на минималках, красивый, но подуставший и какой-то растерянный. Ах, ну да, простите, я же перед ним в трусах стою, доставая с верхней полки кружку для кофе. — Вам с сахаром? — спрашиваю, одергивая майку.       Мы сидим с ним на кухне, в то время как мама Валеры, Тамара Степановна, распекает в комнате старшего сына. — С двумя, — отвечает Виктор Вениаминович, рассматривая моих лисичек. — Понял, с двумя сахарами. Да не парьтесь вы так, ваш сын не педик — он сверху.       Виктор Вениаминович хмурит брови. — От этого не легче, — бубнит, помешивая кофе. — И давно вы… — Пап, ну кому ты веришь, — входя, произносит Валера. — Только маме объяснял, такая же наивная, как и ты — мы просто друзья, и все. Тоша гей, это правда, но это не значит, что я тоже вступил в его «клуб». Если бы не он, я бы вчера на себе волосы рвал, не зная, куда деть всех детей. — Ага, ну молодец, — кивает Виктор Вениаминович и, когда Валера уходит в ванную, шепотом спрашивает: — А он точно сверху?       Мама Валеры относится ко мне менее тепло — смотрит с подозрением, пока я надеваю ботинки в прихожей, фыркает, и уходит. — Ничего, привыкнет, — говорю я Валере, ступая на лестничную площадку. — Звони если что, я всегда на связи! А, стой, забыл! — Что, телефон? — спрашивает он. — Нет, выйди на секунду. — Я в тапках. — Выйди!       Валера выходит, а я, оттянув вверх его шорты, звонко шлепаю по ягодице и несусь к лифту. Быстро нажимаю кнопку первого этажа и молюсь, чтобы он ехал быстрее. Валера, перепрыгнув сразу две ступеньки, настигает меня у дверей подъезда и прижимает к почтовым ящикам. — Радуйся, что я простил тебе «свою девушку», — произносит он. — Не нарывайся, Тош, голову откручу! — Согласись, что я привношу в твою жизнь элемент неожиданности, — отзываюсь я придушенно. — Ты-то меня удивить ничем не можешь? — Ты так считаешь?       Он улыбается, — хищно и вызывающе — опускает голову и проводит языком от ямочки над моими ключицами до самого носа, задевая подбородок и губы. Хмыкает, прижимается напоследок пахом с заметным возбуждением и идет к лестнице.       Ебать. Что это было? Я попал в слэшерский рай, где все натуралы только ждут, пока какой-нибудь красавчик с голубых берегов пробудит их бисексуальность? Вот и как мне это понимать? Как теперь спать по ночам? Но сплю я весь следующий месяц прекрасно — как младенец, потому что жутко устаю на парах, а затем и на тренировках, которые теперь проходят каждый день, потому что мы готовимся к городскому турниру среди молодежи, и тренер выжимает из нас все, что возможно выжать. Наколенники не спасают, и мои чудесные ровные и гладкие коленки покрываются синяками. Каждый вечер я теперь чувствую себя старухой, натираясь бадягой и прикладывая пакеты со льдом к ноющим сбитым локтям.       Вечером в субботу ко мне заезжает Валера — привозит папку с конспектами, по которым у меня завтра тест и которую я забыл в раздевалке. Ноет, но все равно привозит. — Не нуди, заходи на чай, — говорю я, шлепая по плитке босыми ногами.       Он идет следом, наверное разглядывая — хотя какое наверное, сто пудов пялится — мои домашние шорты с помпоном сзади на манер заячьего хвоста. Садится на высокий стул и ждет, пока я поставлю перед ним чашку и вазочку с конфетами.       Нефертити, египетская сфинксиха, которая обитает у меня не первый год, тащится следом и начинает грести опилки в лотке — она не может не припереться, когда кто-то ест. — Ох, ё, — произносит Валера, наблюдая за ее круглыми от напряжения глазами. — Что с ней?       Кошка, сидя на самом краешке лотка и грозя перевернуться вместе с ним, пучит глаза на Валеру. — Ааа, — тяну я. — Она не может делать свои туалетные дела, когда на нее смотрят. — Понял, — говорит Валера и тактично отворачивается. — Так лучше? — Да у нее почти получилось… Ага, все, но ты все равно не смотри, я ей еще под хвостом не вытер.       Я ловлю лысую кошку, это дитя лучевой болезни, вытаскиваю из пачки салфетки и протираю ее со всей тщательностью. Нефертити не вырывается — она привыкла, что ее хозяин чистоплотен до чертиков. — Красивая у тебя квартира, — вздыхает Валера, разглядывая глянцевые дверцы шкафчиков и полупрозрачные шторы. — Ты еще спальню не видел. Пошли покажу. — Иди ты, Тош… — Идем, один раз не пидарас.       Ему любопытно, поэтому он идет за мной и вскидывает брови, изучая панораму во всю стену с видом ночного Парижа, ночники-фонари, огромную кровать без спинки и матовый черный потолок. — Если честно, то я ожидал увидеть кровать с балдахином и торшеры в кружевных оборочках, — произносит Валера. — Так это ты еще не все видел. Слышал о красках, которые видны только в ультрафиолете?       Я щелкаю выключателем и включаю тянущуюся под потолком длинную лампу, которая, высвечивая виды Парижа, совсем не скрывает силуэты любящих друг друга на фоне Эйфелевой башни людей. В разных позах. — Художник был гетеро, к сожалению, поэтому в данной работе хорошо раскрыта тема сисек, как ты любишь, — поясняю я. — Красиво, скажи? — Красиво, — кивает Валера. — Тебе какой вариант больше нравится — сзади, снизу, сверху, шестьдесят девять?       Валера, повернув голову, смотрит на меня и спрашивает: — Если отвечу, не будешь смеяться? У меня кроме Кати никого не было, а она только в миссионерской любит. И иногда сверху, по праздникам.       Я приобнимаю его за плечи: — Сочувствую, братан, врагу такую бабу не пожелаешь. А минет она… — Как чупа чупс — берет двумя руками и облизывает. — Бля, Лер, мне больно это слышать, не продолжай. А целуется?       Валера морщится, будто от лимона откусил, а я вспоминаю новые губы Катерины и понимаю все без слов. — Как будто не те губы облизываешь, да? — тоже морщусь. — Хочешь, я тебя поцелую так, что на всю жизнь запомнишь?       Я шагаю к нему, а он от меня, к двери. — Боишься, что понравится?       Он, перестав завязывать шнурки на кроссах, поднимает голову и произносит: — Честно скажу — боюсь. Потому что знаю, что понравится.       Обувается и уходит.       Я точно в слэшерском раю.       В конце месяца мы выигрываем на городских соревнованиях и нас отправляют на всероссийские. В этот раз в пути предстоит провести по меньшей мере сутки, и я готовлюсь основательно — иду на депиляцию. Мало ли, каким местом повернется фортуна, может случиться и так, что мой гладкий лобок сыграет на контрасте с дебрями естественности Катерины, и Валера все же окажется со мной в одной постели. Рано или поздно, но так оно и произойдет.       Сидя в автобусе я наблюдаю из окна, как она что-то серьезно втолковывает Валере, который стоит с видом покорности судьбе, затем вручает ему пакет с запеченной курицей и целует на прощанье. Как целует — ее губы накрывают, как мне кажется, сразу пол лица Валеры, и я начинаю опасаться, что он задохнется. Забираясь в автобус, он садится впереди меня и машет ей с улыбкой на лице, однако когда мы отъезжаем на приличное расстояние, сразу пересаживается ко мне и отдает курицу Дэну. — Опа, ништячки! Спасибо, брат, от души душевно! — произносит тот, терзая бумажный пакет. — Я смотрю, ты не сильно огорчен предстоящей разлукой, — замечаю я. — Я-то? — спрашивает он, и серые глаза почему-то смотрят на мои губы. — Ни капельки.