Подружка

Не смотри, что рассеян в россыпь, что ломаю и мну себя. Я раздел эту девку — Осень, и забылся, ее ебя. Ах ты сука! Такое тело меж блядьми мне не сыскать! Сладкой влагой плодов вспотела, кольца ягод в твоих сосках. Распахнула! О алый бархат губ и губ! сумасшедший визг! Не могу!!! позовите Баха! он напишет «сонату пизд». Ах пора ты моя живая! Голова — голова — минет. Разрывает меня, сжигает, я кончаю… простите мне.       Читаю матерного Есенина — ничего необычного, но в этот раз сидя на кухонном столе в спущенном до талии халате и ощупывая засосы вокруг сосков и на шее. Валера смотрит на свою работу, хмыкает, приподнимает мою голову за подбородок и оставляет еще один, прямо на артерии.       Сзади до сих пор саднит — не надо было трахаться сразу после первого захода, и не болела бы поясница в том числе. Но это — приятная боль, поэтому я не ворчу и с удовольствием принимаю его ласки в любом формате. — Сегодня с Катей встречаюсь, — сообщает он, перекладывая на тарелку разогретую запеканку и отдавая ее мне. — Родителям уже сказал. Папа отнесся понимающе, он с самого начала думал, что мы любовники, а мама со мной пока не разговаривает. Перебеситься ей надо. — Надеюсь, я не стану камнем преткновения в ваших отношениях, — хмурюсь я. — Не хотелось бы… — Мама — это мама, — прерывает он. — Она меня родила, вырастила, воспитала — она поймет. А вот Катя мозги ебать будет. — Ты ее совсем-совсем не любишь? — И не любил. Привычка. — А меня?       Он перестает распиливать запеканку вилкой и поднимает на меня глаза. Боится ответить, боится собственных эмоций, и я, предупреждая его ответ, каким бы тот ни был, соскальзываю со стола и перебираюсь к нему на колени. — Я вспомнил стих про тебя, — говорю я и улыбаюсь.       Не матерный. Меня распирает от пронзительно-острой лирики, и я понимаю, что давно влюблен. После бессонной ночи слабеет тело, Милым становится и не своим, — ничьим, В медленных жилах еще занывают стрелы, И улыбаешься людям, как серафим. После бессонной ночи слабеют руки, И глубоко равнодушен и враг и друг. Целая радуга в каждом случайном звуке, И на морозе Флоренцией пахнет вдруг. Нежно светлеют губы, и тень золоче Возле запавших глаз. Это ночь зажгла Этот светлейший лик, — и от темной ночи Только одно темнеет у нас — глаза.       И добавляю уже тише: — Мне было хорошо. — Мне тоже, — зрачки подрагивают, взгляд падает на мои губы. — Ты такой… странный, Тош, иногда я тебя не понимаю. Как ты можешь вот запросто выражать свои чувства? — Потому что сам я — одна сплошная эмоция. Я — океан. Я — омут, в котором ты тонешь. И помни, что по своей воле.       После ужина он собирается и уходит на встречу со своей Катериной, а я, улыбаясь по-идиотски, хожу по дому, вспоминая, как он целовал меня во всех местах сразу, пока Нефертити, увязавшаяся следом, не начинает гневно скрипеть. — Жрать хочешь? — догадываюсь я. — Нельзя было нормально сказать, чего ругаешься сразу?       Я вытряхиваю в ее миску консервы, меняю воду на свежую, чищу лоток. В прочих бытовых делах время проходит быстро, и я вздрагиваю от неожиданности, когда звонит мобильник. — Поговорил со своей тургеневской женщиной? — спрашиваю, ставя последнюю вымытую кружку в сушилку. — Почему с тургеневской? — удивляется он. — Потому что такая все возвышенная, ранимая и непонятая. И глазенки как у собачонки, которая какать хочет, вылитая Муму. Так что там? — Ничего особенного. Разбила в кафе, где мы сидели, чашки, разревелась и убежала. Самое странное, что я при этом испытал какое-то удовольствие. Это же ненормально? — Ты ебаный девиант, признай это. Ебешься с мужиком и любишь смотреть на страдания других людей. Все, мы тоже расстаемся, я не хочу, чтобы твои гены передались нашим детям. — Придурок! — Вчера ты меня по-другому называл, напомнить?.. — Заткнись, филологическая дева. Поесть есть что, или купить? — Купи клубники и взбитых сливок. Сладкого хочу.       Трубка вздыхает, и я почти чувствую его руки на своем теле, а язык на обмазанных сладким кремом сосках. — У тебя там встало что ли? — усмехаюсь я. — Да, — отвечает он. — У тебя тоже, я знаю. А курицу купить? — Курица — это несексуально. Но купи, бульон сварю.       Он приходит спустя час, и Нефертити бежит к открывшейся двери и сует морду в пакет, выискивая что-то и для себя тоже. Я, наблюдая за ней в полном недоумении, произношу: — Охренеть, как ты ее приручил? Она же гордая как английская королева и такая же фригидная, она мужиков на дух не переносит. — Ты же меня как-то приручил, — отвечает он, и губы сами растягиваются в улыбку.       Вечером, когда мы сидим перед телеком, Валера, взглянув на экран вибрирующего мобильника, морщится. — Мама Кати, щас трэш будет, — говорит он и нажимает кнопку. — Да, добрый вечер… Не орите, я прекрасно вас слышу. Опять? Да неужели? Чем, булавкой? Или тупым канцелярским ножом? Да, я приеду.       Он бросает телефон на диван и решительно поднимается. — Опять, сука, вены порезала. Поехали, я покажу им, на кого променял их дочь.