Подружка

      Когда я выхожу из такси, весь такая светская львица — растрепанные волосы, классический темный костюм с коротким пиджаком, застегнутая под горло белая рубашка, приталенное пальто без воротника — Валера подает мне руку, помогая встать, и я улыбаюсь слегка развязно, пряча смущение. Не привык к таким откровенным жестам внимания. Оказывается, Валера из тех натуралов, что, признав свою бишность, не прячут этого, а наоборот — демонстрируют при каждом удобном случае. Возможно, потому, что он внушительную часть своего времени проводит в спорте, а это не только дисциплина, но и адреналиновая игла, на которую легко подсесть и невозможно спрыгнуть безболезненно. Сейчас, поймав этот азарт, звонкую новизну нашего притяжения, он упивается этим, и я не хочу его останавливать — мне он таким нравится.       Настолько, что, стоя в лифте, я приваливаюсь к стенке плечом и, растянув жвачку, накручиваю ее на палец, не отрывая взгляда от его потемневших глаз и намеренно вызывая приятные воспоминания. — Сука похотливая, — шепчет он, оттягивая мои волосы назад, обнажая горло над воротом рубашки и присасываясь к пульсирующей ямочке. — Ты забыл, что чуть не стал счастливым вдовцом полчаса назад? — хмыкаю я, позволяя прикусывать мочку уха. — Почти забыл. Не могу рядом с тобой стоять, перетряхивает аж всего. У тебя было такое с кем-то? — Сегодня утром и вчера ночью. С тобой, если не ошибаюсь.       Он целует меня в губы, и мне хочется прижаться к нему плотнее, кожа к коже, вплестись в его волосы пальцами и в его мысли своими стонами, но двери разъезжаются, и дама с грустной таксой в меховой тужурке и сапожках-непромокашках на лапках смотрят на нас осуждающе.       Я поправляю волосы, и мы идем к крайней на площадке двери. — Это еще кто с тобой? — поражается женщина в халате с цветочками — мама Катерины. — Мой парень, — пожимает плечами Валера, и я охуеваю вместе с Катиной мамой от подобного заявления. — Пришли поговорить с суицидницей. Можно пройти?       Она кивает и молчит, потому что в заготовленном арсенале фраз, линчующих Валеру, пока не находится ни одной подходящей под такой случай. Катерину мы находим лежащей на диване, с маской божественной благости на бледном челе и с перевязанной до локтя левой рукой. Заметив меня, она мигом теряет всю благость и вопит: — А он что тут делает?! — Мы встречаемся, — снова удивляет меня Валера.       И, пока она хлопает ртом, разматывает бинт за конец и рассматривает две небольших царапины, которые даже не кровят.       Прижав руку к груди, я не выдерживаю: Простись со мною, мать моя, Я умираю, гибну я! Больную скорбь в груди храня, Ты не оплакивай меня. — Заткнись! — орет она, попадая кулаком в плечо Валеры. — Заткни его, пожалуйста! — Кать, — говорит он серьезно, перехватывая очередной удар. — Я пришел к тебе… … с приветом, Рассказать, что солнце встало, Что оно горячим светом По листам затрепетало, — снова втискиваюсь я. — Нормально мы, Кать, поговорить пришли. Понимаешь? Без скандалов, без истерик, без всей этой бутафории.       Беру стул и сажусь напротив, вглядываясь в ее блестящие глаза. — Кать, — повторяет Валера, удерживая ее руку в ладонях, отчего мне немного противно — он ведь не только руки ее держал. — Так получилось — не уйдешь от себя, как не старайся, я вот таким оказался, сам от себя не ожидал. Прости за то, что раньше не ушел, тянул до последнего. — Я детей от тебя хотела, урод! — всхлипывает Катя. — А ты… А ты!.. — Мы же с тобой поговорили сегодня уже на эту тему. Привычка — не любовь. — Аааа, ну даааа… Мы то сразу с тобой встречаться начали, без бабочек этих твоих в животе. Без искорки, как ты сказал. Зато с ним, смотрю, искрит, что закоротило всего! Подлец! — Самый натуральный подлец! — поддакивает Катина мама, прекратив шифроваться и подслушивать. — Насчет натуральности вы перегнули, — говорю я. — Как и подлеца. Скажите, он что, обещал жениться на вашей дочери? Предложение ей делал, из-под венца сбегал? Вы в каком веке живете? Сейчас секс уже не котируется на рынке невест, и знаком внимания считается букет или поход в ресторан, но уж никак не перепихон. Люди попробовали отношения, у них не получилось — просто не захотел один из них. Вот если бы он женился на ней, а потом ко мне метнулся — другой разговор, потому что муж или жена — тот же ребенок, которого берут в семью из детского дома, и только полное беспринципное чмо станет возвращать его спустя несколько лет. — Умный какой, ты посмотри, — фыркает обладательница цветочного халата. — Не удивлюсь, если именно ты ему мозги и запудрил. — Никто мне ничего не пудрил. Мне не пять лет, чтобы меня приманили конфетой… — Валера прерывается, едва заметно краснеет, но берет себя в руки и продолжает: — Чтобы меня приманили конфетой и я пошел за незнакомым дяденькой. Я сам принял решение расстаться с Катей, которое зрело давно, и, если вы помните, мы уже пробовали расставаться. Закончилось все той же так называемой попыткой суицида. Только знаете, что я вам скажу? Если ваша дочь захочет уйти из жизни, пусть не пишет мне перед этим смс и не звонит, и выдайте ей нож поострее. Все никак, бедная, не самоубьется.       Катя смотрит на него долгим взглядом и, отворачиваясь, ревет в подушку. Валера, хватая меня за рукав, тянет к дверям, молча выходит из квартиры, и я тащусь следом. По тротуару он вышагивает твердо, но, останавливаясь под фонарем, поворачивается и спрашивает виновато: — Я перегнул, да? Сильно же перегнул? Вдруг она правда из-за меня… — Манипулирует она тобой, Лер, — отвечаю я. — Только манипулятор из нее не очень — театральные навыки не прокачаны. Поверь, если бы я хотел, чтобы ты у меня в ногах ползал, то ползал бы и даже не знал об этом. Подожди, сейчас настроюсь. — На что? — На монолог Монро Вознесенского.       Похоже, Валеру я еще не успел заебать стихами за сегодня, потому что он молчит, сложив руки на груди, и смотрит выжидающе. Я, вздохнув, поднимаю полные боли глаза, влажные от непролитых слез, за что мне всегда ставили высший балл по актерскому мастерству, сдвигаю брови, заламываю тонкие руки жестом отчаяния: Самоубийцы — мотоциклисты, самоубийцы спешат упиться, от вспышек блицев бледны министры, самоубийцы, самоубийцы, идет всемирная Хиросима, невыносимо, невыносимо все ждать, чтоб грянуло, а главное — необъяснимо невыносимо, ну, просто руки разят бензином! невыносимо горят на синем твои прощальные апельсины… Я баба слабая. Я разве слажу? Уж лучше — сразу!       И совсем не представляю себя Монро, я сейчас — Монро, я слабая красивая кукла, которую выбросили, попользовавшись, я уже не хочу быть любимой куклой, только покоя, только отупляющей темноты под веками, я падаю на колени перед ним прямо в подмерзшую лужу и цепляюсь за края его куртки, а он, широко распахнув глаза — испуганно и восхищенно, тянет меня вверх. — Боже, Тош, ты невыносим, — говорит срывающимся голосом. — Никогда не делай такие глаза. Я сейчас себя последним ублюдком на земле почувствовал, будто попользовался и выкинул тебя как… — Как куклу? — улыбаюсь я, отряхивая коленки. — Я эту эмоцию и хотел донести. И то, что играть на чьих-то чувствах — проще простого, если эти чувства действительно есть. У тебя к Кате нет ничего. Иначе бы ты не ушел.       Он идет все еще под впечатлением, потом берет меня за руку и сует ее в свой карман, предварительно накрыв пальцами. Мы шагаем по аллее — темное пятно, светлое, темное, светлое, и там, где светлое, от фонаря, кружатся крупные белые хлопья, и вокруг становится так пронзительно тихо, словно родился кто-то великий и немножко святой. — Загадывай желание, — говорю, притягивая его за ворот. — Первый снег. А я — твоя первая любовь.       Когда его губы касаются моих, пара снежинок успевает осесть мне на ресницы и растаять.       Красиво. Тихо. И именно так, как я всегда мечтал.