Подружка

      Да, в наши отношения никто не верил. И похуй, потому что верил я, и этого было достаточно.       У Антона есть целый ворох раздражающих привычек — он не любит долгие разговоры по телефону, бесяче лопает жвачкой, особенно когда я пытаюсь сосредоточиться на конспектах, забывает мыть за собой посуду, как и кормить кошку, которая теперь просит жрать исключительно у меня, никогда не собирает мусор, и, даже видя, что в ведро уже ничего не влезает, пристраивает сверху очередную банку из-под йогурта в лучших традициях египетских пирамид. Его волосы по всему дому, и мне порой кажется, что я живу со снежным человеком.       Привычка читать стихи в тему и без меня не вымораживает — я с самого начала знал, что в его голове сплошной раздрай, и он слегка сумасшедший, потому что не задумывается над тем, как на него реагируют люди.       Он похож на девчонку — со спины в ванной или когда изображает собачку, прогибаясь подо мной. Но, стоит ему открыть рот, и образ пустоголового андрогина, скупающего все шмотки из новой коллекции какого-то важного хрена куда-то пропадает.       Сегодня он заявляется в шелковом комбинезоне с тигровыми полосами и в ботфортах, какие носят шлюхи в фильмах про гангстеров, только на плоской подошве, с обмотанной прозрачной пленкой шеей и сумасшедшими глазами. — Ты так по улице шел? — поднимаю бровь я, пока еще спокойно.       Он знает, как меня перетряхивает от его выходок в плане совсем уж эпатажных шмоток, но этот комбинезон — просто вершина. — Не нравится? — ухмыляется он. — Честно — говно какое-то, будто на распродаже у яжмамки какой отбил. — Вообще он стоит как твоя месячная зарплата и я его не покупал — папа привез с показа мод в Италии. Из своей личной коллекции. Он, кстати, в гости зайти обещал.       Таким образом, спустя год, я узнаю, что у Тоши, оказывается есть родители — ну не в форточку же его надуло, разумеется. Отец — модельер, забывший русский язык, и мать — фотомодель на пенсии, до сих пор снимающаяся в порно. — Хочешь посмотреть? — спрашивает он, демонстративно врубая ноут. — Нет, я не хочу знакомиться с тещей таким… способом, — морщусь я и перевожу взгляд на его шею. — Ты чего обмотался-то? — Татуха. Новая. Опять. Как ты и хотел.       Говорит, осторожно разматывая слои пленки — самый нижний и тонкий приклеен намертво, чтоб не испортить рисунок — и демонстрируя тонкую черную полоску: кружева, кружева, кружева… Я прихожу в себя, когда он орет не своим голосом, потому что я рву молнию на комбинезоне, подминая под себя гибкое тело. — Питекантроп ты! — уже успокаиваясь, фыркает он. — На татухи дрочишь, извращенец. — Это похоже на дрочку?       Разворачивая его спиной к себе, шею стараюсь не трогать, хотя руки так и чешутся, и башню мне рвет нереально, немного больше, чем обычно, потому что к тому, что я трахаю мужика, привыкнуть было не так сложно. Сложнее — что я трахаю охуительного мужика. И по коже каждый раз мурашки от его протяжного мурлыкающего «Леррррр».       Когда он идет в душ, голый и вымученный моей внезапно вспыхнувшей страстью к его шее, я недолго сижу, приходя в себя, потому что в дверь звонят и, открыв ее, я не знаю, на что смотреть — на комбинезон в сиреневое леопардовое пятнышко или на мелированные отутюженные волосы мужика, который смотрит на меня с явным интересом. — Ох ты ж бля, — вырывается неожиданное, но я быстро одергиваю себя: — Вы, наверное, папа Антона? Проходите, пожалуйста, он в душе. — Оу, приятно знакомиться, — улыбается тот, бодренько протискиваясь в прихожку. — Русский пить чай. Вы ставить чай… ник? — Да, конечно, сейчас все будет, проходите.       Я иду на кухню с принесенным тортом и совсем не думаю о том, что только что, в качестве приветствия, меня помацали за задницу. И, знаете, пожалуй знакомство с тещей лучше пока отложить.