Подружка

— Останешься у меня сегодня? — А нельзя? — Нужно. Только плата вперед — сделаешь плов? С черносливом, как в прошлый раз.       Пока он возится с курткой в прихожей, выискивая свободный крючок, я успеваю пройти в комнату и снять брюки. Складываю на подлокотнике кресла — отнесу в корзину для белья попозже, — наклоняюсь, стаскивая носки и слышу: — Вот так и стой. Идеально.       Похоже, Валера успел меня рассмотреть со спины. Отводит растрепанные волосы, касается губами шеи, а руки расстегивают пуговицы на моей рубашке. Медленно и осторожно, как дорогую вещь распаковывает, как фарфоровую куклу раздевает. Ткань скользит по плечам и вниз, к ногам, он опускается на колени сзади, тянет вниз резинку кружев — да, я люблю красивое белье — и целует ягодицы, слегка прикусывая и сразу зализывая. Мягко толкает вперед — опираюсь руками о кровать и расставляю ноги. — Тош, — стринги скатываются до щиколоток, резинка натягивается, дыхание греет кожу под ягодицами, губы повторяют дорожку имитированных чулок. — У тебя такие ноги красивые… — А еще что? — мурлычу я, покачивая бедрами. — Все в тебе красивое. Но твои татухи меня почему-то заводят больше всего. А на шее не хочешь такую же сделать?       Пальцы вплавляются в кожу на бедрах, и очертания предметов в глазах теряют четкость. Губы на точечках, на бантиках, на переплетениях черных рисованых кружев. — Чтобы совсем как поблядушка выглядеть?.. Ты хочешь, чтобы сделал? — Был бы не против. — Сделаю, Лер. Резинки рядом с лампой. Как пользоваться смазкой, ты и без меня знаешь.       Пока он шуршит фольгой, я тащу к себе подушку, устраиваясь на спинке животом и опираясь на руки. Залитые гелем пальцы проталкиваются в меня на удивление легко, аккуратно, я, повернув голову, смотрю на него сквозь спутанные волосы, и ловлю взгляд, когда он входит в меня. От напряжения, оттого, что приходится удерживать натянутые стринги, ноги подрагивают. — Лерочка, — говорю я, перекатывая во рту его имя как карамельку — вкусно. — Давай медленно, хочу тебя всего.       Он выше, поэтому ему вполне удобно трахать меня, ухватившись за спинку кровати рядом с моими руками и рвано дышать в плечо. Прижиматься грудью к моей спине и самозабвенно, нарочно лениво, с оттягом трахать, пока у меня не начинают дрожать руки, и тогда он, поднимая их над моей головой, заводит дальше и заставляет сцепить пальцы на своей шее. Его руки ложатся на мой член, а я скулю, вжимаясь в крепкие бедра. Спортсмен, хули, мыщцы каменные, горячие, и дыхалка хорошая, поэтому имеют меня долго, набирая темп лишь ближе к концу. — Тош, не стони так, — просит он тихо. — Кажется, презик порвался и я могу не успеть вытащить и… — Кончай в меня, — отвечаю я, подставляясь под ласку его рук. — Вместе помоемся.       Ладони впечатываются в мое тело, поднимаясь выше и выше, по животу, ребрам, соскам, пока не обхватывают плечи. Теперь он натягивает меня как хочется ему, вытрахивая, кажется, последние мои мозги.       Презик порвался — где-то внутри разливается тепло, я чувствую пульсирующие выпирающие венки на его члене и кончаю сам после пары движений. Он выходит в этот раз осторожнее, сдергивает ненужную резинку и раздевается догола, перехватывая затем еще недееспособного меня под бедра, как панду, и идет в ванну. — Ай, бля, горячая, — ворчу я, пока он удерживает меня у стенки, регулируя температуру воды. — А так? Не слишком горячо? — Так еще горячее, — отвечаю, целуя его губы, по которым успел за этот час соскучиться. — Да, как-то слишком, — фыркает он.       После душа, я, завернутый в теплый халат, сижу на кухне, терпеливо вырезая глазки из неудачно купленной картошки для борща, а Валера промывает рис для плова. Все так хорошо, что я совсем не удивляюсь, когда телефон Валеры звенит тревожно и он берет его тоже без особого энтузиазма. — Да, привет, — отвечает он и одними губами добавляет — мама. — Сегодня нет, собирался остаться… Да, у Антона.       Он хмурится, выслушивая долгую, явно неприятную речь, а потом молча отключается. — Сказала, что вообще могу домой не приходить, — спустя пару минут произносит Валера. — А и не надо, — вздыхаю я. — Оставайся у меня. Не только на ночь.       И он остается. Мало кто верит в наши отношения, главное — что верю я, пока мама Валеры шлет мне гневные смс с просьбой отстать от ее сына, а его папа втайне передает тортики и домашние вафли на любые праздники. В конце концов, все — даже Дэн, с которым Валера снова начинает общаться, приучаются видеть нас парой.       Валера устраивается на подработку барменом, — этот сасный бармен не раз имеет меня, разложив на стойке после закрытия, наплевав на камеры — я получаю повышенную стипендию как отличник и активист, и на жизнь нам вполне хватает. Конечно, ссоримся. До разбивания кружек и драк, когда он заламывает мои руки, а я кусаюсь и пинаю его в чувствительные места. Но это — мелочи. Потому что… — Потому что я люблю тебя, долбоеб ты! — ору я, убегая от него и закрываясь в комнате на вопрос, почему я с ним живу, раз он такая свинья, что не может сам бросить вещи в стирку, не дожидаясь меня с пар. — Я тебя, долбоеба, люблю не меньше! — орет он, дергая дверь. — Но это не значит, что можно швырять в меня ложками!       Нефертити смотрит на нас с похуизмом — она и не к такому привыкла. На нашу годовщину совместной жизни, когда я достаю из морозилки клубнику для пирога, в дверь звонят, и открываем мы ее вместе, соображая, ждем ли кого-то в гости. Стоящая на пороге сероглазая дама смотрит на Валеру с нескрываемой тоской. — Проходите, как раз чай пить собирались, — говорю я, отступая. — Проходи, — вздыхает Валера. — Мам?       Дама вдруг куксится, как трехлетняя девочка, и со всхлипом тянется к нему. — Три чашки ставь, — говорит Валера, опять одними губами, но я научился понимать его и без слов.       Я почти всего его выучил. Любить кого-то — сложно, но так необходимо. Особенно, если тебя любят в ответ.