Лиза

Я была наивной дурой, которая считала, что моя жизнь кому-то интересна. Поэтому в прошлом году, когда со мной еще не прошла одна неприятная история, я достала подарок покойной сейчас родственницы по имени Елена Яковлевна, степень родства которой я не вспомню даже под пытками. Это был дышащий на ладан ежедневник в зеленой облезлой обложке и с противными желтыми страничками. Кажется, мне он достался на мое пятилетие. Плохо помню, что тогда происходило, но эта Яковлевна точно вручила мне его — тогда еще новенький, хоть и некачественный, — двумя пальцами. И однозначно смотрела еще так презрительно, поджав губы куриной жопкой. А на возражения моей молодой мамы, что я-пятилетняя не умею писать, наверное, как-нибудь завуалировано послала ее нахуй. И удалилась такая вся старая, морщинистая и гордая. Почему я так думаю? А просто мне так хочется. Нехуй детям дарить всякое. «Но зато теперь он не будет гнить в моем ящике со старыми открытками и всякой другой макулатурой, ибо других блокнотов или дневников нет», — воодушевленно думала я. Это было год назад, когда я действительно решила начать вести дневник, но постепенно открывала его все реже и реже, пока окончательно не забросила это изначально тухлое дело. Зато потом он хорошо горел. Дневник, то есть. А я представляла, что в нем корчится от боли душа этой Елены. Где такое было? В Гарри Поттере? Не суть важно. Однако больше никогда ежедневниками не баловалась. Ну их. К чему здесь был этот не несущий в себе никакого смысла рассказ о ежедневнике? К тому, что, как мне кажется, в моей жизни происходит столько дерьма, что в пору завести новый. Меня зовут Елизавета, но свое полное имя я не люблю, поэтому — просто Лиза. Из-за неприятной истории, произошедшей со мной как раз в прошлом году, ко мне приклеилось прозвище Лизок, которое я ненавижу.

***

— Эй, Лизок! — кричит местный пидрила. — Че, вся в работе, да? На силикон зарабатываешь? Его жополизы гогочут. Я молча ускоряю шаг, прижимая рюкзак к груди. Не всем дан третий размер, хуйло. — Попроси у своего сутенера, может он тебе авансом денег даст, а? На сиськи, так сказать? А? — пидорас снова ржет. Жополизы вторят. Я остановилась к ним спиной, понимая, что они будут преследовать меня до самого кабинета. Умри нахуй. Прямо, блять, сейчас. — Точно, у тебя же, наверное, расписание для клиентов есть? Ну-ка, — я слышу, что он подошел ближе и ухмыляется теперь во весь рот, — скажи, кто тебя сейчас ждет в сортире? Кто-то из учителей? Молчи, Лиза, молчи. Дерьмо само отвалится, когда засохнет. Терпи. Вдруг его голос зазвучал у самого уха, щекотя дыханием шею. По спине прошла волна мурашек. Я вздрогнула. — А может, ты и мне отсосешь? Полшколы впечатлениями делится. — рядом с другим ухом хрустнула бумажка. Я скосила глаза. Косарь. Пидор выдохнул мне в шею, и я еле удержалась, чтобы не задрожать. Вот ж гадство! — Иди нахуй. Голос дрогнул. Блять. Пидор ухмыльнулся и сунул руку мне под юбку. Мимоходом задел пальцами бедро и провел ими по трусам. Снова выдохнул в шею. Тупая, врежь ему прямо сейчас. — Подумай над моим предложением, Лизок, — он снова пошуршал у меня над ухом купюрой и наконец отстранился. Я, с трудом сдерживаясь, чтобы не перейти на бег, зашла в полупустой кабинет истории. Тихо села на заднюю парту и как можно незаметнее вытерла глаза. Я конечно пытаюсь выглядеть всей такой из себя дерзкой и сильной, но я, блять, не железная. Пидор ебаный, ненавижу. И вот, собственно, я, Лиза Ковалева, которую каждый считает школьной шлюхой, сижу на истории, и, вместо того, чтобы вникать в слова учителя, изо всех сил пытаюсь позорно не зареветь. И, причем, опять из-за местного мажора и вообще говнюка Евгения Треякина. Мудила.