Украла

Они лежат до последнего. Жмутся, повторяя очертания тел, и дышат в затылок. Или, наоборот, осторожно следят за едва ощутимым шевелением волос. Нежатся в пеленающих объятиях. Вслушиваются в птичьи трели и счастливо улыбаются, не желая распутывать хитросплетение рук. Слишком хорошо. Сладко. Обеим. — Расслабься, Дин. Света осторожно очерчивает линию плеч, накрывает ладонью окаменевшие от напряжения мышцы и прижимается. Еще ближе. — Давай, потом ведь сама будешь мучиться, а тебе еще гитару вечером таскать, — улыбается. — Уже почти вечер, — Диана рассеянно кивает на раскрашенное акварельной палитрой небо, заметное меж развевающихся занавесок. — Тем более. Осторожное прикосновение губ. Едва задевая кожу, беззвучно, не оставляя следов. И все равно Диана прикрывает глаза, громко, со свистом выдыхая. Мурашки не отпускают. Пронизывают окончания от макушки до пальцев ног, оставляют после себя приятное гудение. — Я не верю. Света почти горько усмехается и, лишь сильнее зажмурив глаза, утыкается лбом в Дианину шею. Это счастье — оно какое-то эфемерное, выстраданное, с ощутимым привкусом горечи и соли. — Я поверила, почти. Полностью не могу, пока. Диана неловко переворачивается, оказываясь лицом к лицу. Всматривается в распахнутые глаза и придвигается еще ближе, целует. Ничего будто не происходит: все та же сизая радужка, которую даже кощунственно сравнивать с питерским небом. Оно просто однообразно серое, а здесь: предупреждающая сталь, скрытая полуприкрытыми веками, глубинный маренго, выступающий в минуты желания, и притягивающая взгляд дымка, всегда разбавленная насыщенным ультрамарином. Последний особенно прекрасен. Он виден, когда Света заливисто смеется, утыкаясь Диане в шею, нежно касается пальцами виска и, чуть склонив голову, аккуратно зовет: — Динь. Диана всегда отвечает. По крайней мере сейчас. Не может сопротивляться просящему сопению. Да и раньше не могла. Это если честно. Боролась, сбегала. Курила крепкие сигареты, глубоко загоняя дым: так чтобы до подрагивающих коленей, до полувыключенной реальности. А чтобы остаться и просто смотреть на немую просьбу — нет. Это выше ее сил. Легче прижаться, пройтись губами по скулам и ушной раковине. Замереть и прислушаться к размеренному дыханию. Лучше. Выдохнув, Диана решается. Осторожно ведет по спине ребром ладони: «Ты, поверь, Светуль, пожалуйста, — смотрит лихорадочно блестящими глазами. — Я же… я же без тебя никак». Все слишком просто. Без летающих скрипок, без бурного примирения. Просто уткнувшись лбом в проступающие кости. Зацепившись. Нужно. Они замолкают. Концерт скоро, даже слишком. А теперь концерт — это про расставание. Диана с завидным упорством убеждает себя, что Света далеко не девочка: сможет остаться одна. Да и проблемы сейчас — исключительно ночные. И только где-то глубоко понимает: убеждает себя в безболезненности расставания. Даже на эти два часа. Отсюда, наверное, такое упорное игнорирование звонков. Да что там, никакое не наверное… «Не сможет», — стоит комком в горле. Диана отключает звук, переворачивает телефон экраном вниз, запихивает в шухляду. Протяжно стонет, услышав деликатный стук в дверь. Прижимает к себе Свету, шепча ей в грудь извиняющееся: — Работа. — Я знаю. Чувствует тепло дыхания в волосах и щеку, прижавшуюся к темечку. Так бы и лежать. — Не хочу. Господи, как же я не люблю эти корпоративы. Публика на подпитии, вечно какая-то хрень с организацией. Я, может, вообще, тебя хочу, в безраздельное пользование! Света заливисто смеется и ойкает, обиженно заворачиваясь в одеяло. Холодно же без объятий, а Диана вдруг отпустила и проворно куда-то сбежала. Судя по грохоту — перерывает шкаф. Вот что ей там понадобилось? Возвращается вся такая довольная. Разве что лампочка над макушкой не светится. И прячет что-то за спиной. — Заяц, поворачивайся! — заигрывающе стреляет глазками, приглашает. Света смело разворачивается в постели: «Вот еще, вызовы бросает, вся такая дерзновенная». Выпрямляет спину и наклоняет голову, надеясь что-то разглядеть. Интересно же, до одури. Чувствует осторожные пальчики, приспускающие одеяло, дергается от прикосновения чего-то шершавого и холодного. «И вот что? Молчит же, зараза!» — Тихо, — Диана придерживает плечо. Приоткрывает губы, сосредотачиваясь на своей работе, — Заяц! — мягко пресекает резкие повороты корпуса, приобнимая. — Все увидишь, я потом сфотографирую. Света разочарованно сопит и морщиться, терпя застывающие холодные следы. Еще и щекотно. Вот что там Динка натворила? Слышит звук закрывающегося колпачка. — Все, сейчас все высохнет и будешь любоваться, — щелчок камеры, — держи! Света с недоверием забирает гаджет. Диана сидит, невозможно довольная собой, как ребенок, свершивший свою заветную мечту. Замерла и наблюдает: ну вот где, когда же? И Сурганова измывается: все что-то крутит, бегает пальцами по экрану, приближает, внимательно рассматривает, закусив ноготь, а потом, резко распрямив спину, выдает: — Выдумщица, блин! Вот надо было додуматься маркером, — телефон, больно отскакивая от живота, в порыве прилетает на Дианины колени. Света возмущена до глубины души, даже заматывается в одеяло: «Хрен тебе, а не тело, Динечка!», — надеюсь, он хоть смывается? — По идее да, а так проверим, — почти писком сообщает Диана и расстроенно вздыхает: — Тебе не понравилось… — Господи, понравилось-не понравилось… Я пока чуть-чуть в шоке, — Света раздраженно ведет плечами. — Но, Дин, только ты можешь написать «Собственность Арбениной Д.С.» на лопатке, еще и в рамочку обвести! С кружевом! А собственно, в безраздельное пользование… — Не понравилось… — Диана растерянно встает, убирает маркер и начинает искать одежду: на концерт ведь ехать надо. Вон даже Гриша уже отчаялся достучаться и просунул под дверь записку: ждут через час. — Динь… Света следит за этим мельтешением и все же подходит на очередном вираже: так нельзя. Дурацкая мелочь, а она начинает черт знает что. Ведь только все наладили. Осторожно прижимает Диану к себе и ласково разбирает спутанные пряди, заглядывает в глаза. — Родная, не обижайся, пожалуйста. Я просто отвыкла вот от таких… порывов. — Я и не обижаюсь, надо еще, — Диана самодовольно вздергивает подбородок и утыкается в доверчивую лазурь. — Я знаю, — как кошку по шерсти погладили. Света тепло улыбается и целует в макушку. — Сейчас прическу тебе сделаю и поедешь. Прядочку к небушку, прядочку на солнышку, — Диана довольно щурится и мурчит, представляя расходящиеся лучиками морщинки около глаз, — прядочку к мамочке, прядочку к доченьке, — не устоять. — Это откуда такой фольклор? Диана интересуется просто так — лишь бы слышать голос. — В детстве голову мыть не любила, — хихикает, — и расчесываться. Вот, мамуля развлекала. — И я не любила. Только меня маман оставила в покое на неделю, а потом я и сама попросилась, — Диана сглатывает: она опять все портит, вспоминая маму. Напрягается. — Заяц, Светка, родная, если ты не хочешь… — Диана внимательно вглядывается в глаза. — Чего не хочу? — Ну, про маму, у вас же… — Динь, хорошая моя, сейчас все в порядке. Даже про маму. Она ведь у каждого. Вот какая досталась, — Света беспорядочно касается то шеи, то волос, то поясницы. — Но, потом, ты говори, пожалуйста, все что угодно, все что тревожит. Только не молчи, слышишь? Диана отрывисто кивает. Будет. — Это ведь уже половина успеха… — Ага, а дальше договоримся, — смотрит с таким трепетом, что Света не может не ответить. Мягко приникнуть в губам, успокаивающе провести ладонью по спине. «Только бы все не испортить». Высказать невозможно. Диана смотрит со смесью щенячьего восторга и всепоглощающей нежности. — Светка, — видит мягкий, притягивающий ответ и чувствует осмелевшие ласковые пальцы, легко поглаживающие спину. Все слишком. Даже сквозь ткань футболки. — Свет… — Молчи, Дин, молчи, — Света осторожно отрывает руку от собственной поясницы и бережно целует каждый палец. Смотрит в глаза. Улыбается, ловя восхищение и безграничное доверие. — Динь, родная… Момент прерывается стуком в дверь. — Час прошел. Потеряли… Диана разочарованно вздыхает и, убрав руки за спину, безмолвно извиняется. — Иди, Дин, все нормально, — осторожное поглаживание. Диалог. *** Концерт пролетает на одном дыхании. Диане плевать на толпу. Она бы даже не смотрела туда, если было бы можно. На алкоголь, того мужика, отплясывающего смесь танго и вальса в паре с фонарем, и даже на лежащую тетку. Не стоит внимания. Она ждет возвращения. С каким-то непонятным трепетом. Слишком уж пристально на нее смотрела Света, провожая. Что ее ждет? Отместка за безрассудство? Или сбежит ее Сурик и поминай как звали… О таком думать даже не хочется. Диана осторожно стучит, боясь разбудить соседей. Тихо. Открывает дверь сама. Двигается на ощупь, огибая мебель, контурами виднеющуюся в свете фонаря. — Свет? — лежит и не двигается. И дышит странно. Да почти не дышит. Неподвижный силуэт. Диана присаживается на край кровати. — Свет, все в порядке? — несмело кладет ладонь на талию. — Я уснула, прости, — голос сиплый, как после сна и… слез. Диана мгновенно хочет оббежать постель и, рухнув на колени, заглянуть в глаза. Убедиться. Но Света не дает. Вцепилась в запястье и будто выжидает. — Вот, в общем. Диана чувствует что-то непонятное: холод, металл, и это все на пальце. Кольцо? Нет? Да? И руку Света так и не отпускает. — Свет, — Диана осторожно укладывается рядом. Шепчет вопрос в затылок, не сбиваясь в голос: — Это кольцо? Да? — вытягивается в струну. Ждет реакцию, даже не пытаясь повернуть подругу лицом. Сейчас это недопустимо. — Я разучилась делать предложения, — смешок. — Столько со всеми, а тут… «Не рядовая пассия». Света поворачивается на спину, закидывает одну руку за голову, а второй продолжает сжимать запястье. Левая там рука, правая… Какая разница? Диана застывает рядом. На автомате поглаживает плечо и не думает ни о чем конкретно. Слишком это все… Просто слишком. Они лежат. Вслушиваются, надеясь уловить какую-то реакцию, и только утопают в сгущающемся воздухе. Застывают. «Рано, наверное, рано», — Света с каким-то обреченным отчаянием достает спрятанную под одеялом, простую коробочку, купленную почти только что, в ближайшей лавке. Второе кольцо еще там. Кладет себе на живот, подталкивает к Дианиным пальцам. Попытка. — Свеет? — получается почти жалобно. Диана вскакивает, усаживается на кровати, подогнув ноги, и даже не заботится об освещении: вполне достаточно очертаний. — Это же? Это… то? — судорожно щелкает крышкой и цепляет ободок пальцами. — Давай! — тянется к ладони и осторожно надевает. Смеется, понимая, что, кажется, надела не на ту руку. — А я тоже, раззява, потом переоденем, все потом, — Света задорно подмигивает, не слишком волнуясь: увидят ли? Ей хорошо, легко. Гора с плеч. И Динка рядом. Сидит, вертит руку, стараясь разглядеть отблеск. Они самые обычные, какие были. Наверное, даже проще тех, самых первых. Уже. Света даже не уверена, что это настоящее золото, но… даже если все слезет, явив миру обычную сталь… Какая разница? Ей дарили машины и бриллианты, только самым ценным все равно оставалась стопка обветшавших уже писем, любовно спрятанная между богатыми подарочными изданиями Цветаевой. Динка — Цветаева, она — Парнок. Как повелось когда-то. — Иди сюда. Диана притягивает сама. Отрывает от мартаца за протянутую руку. Всматривается в блеск глаз и приникает. Не целует. Просто прижимается сухими губами к щеке и дышит. — Ты у нас устроила второй Магадан. Приехала, забрала. Значит, кольца теперь с меня. Диана усмехается, не отстраняясь. Она не понимает: зачем Света сейчас это говорит? Сделала и сделала. Ей все понравилось. А еще, логика, ведь, замечательная… Повторяемая, как они любят, шатаясь по знакомому броду черт знает сколько лет. — Я когда-то прочитала про спирали вселенной. Может, тут и наша замкнулась? — Может, все может, — Диана не хочет отвечать. Ей не столь важно что говорит Света. Если ей хочется — пусть! И если захочется молчать — тоже. Главное результат. А он сидит, прижавшись, и болтает, уверенно спеленав. Голос то набирает обороты, почти дотягиваясь до заветной «ля», то стремится к неразличимому шепоту. Слова не важны, а интонации — их Диана изучила. Все слишком очевидно: словоохотливая, напуганная до чертиков Светка скоро вырубится. Выскажет все и обмякнет, отправляясь к Морфею. Так было после больницы. В их спонтанные, но такие необходимые встречи. Так происходит и сейчас. В какой-то момент Света подозрительно затихает. Утыкается в плечо и размеренно дышит, не отпустив предплечья. Диана осторожно отстраняется. Укладывает подругу в кольце рук и прижимается вновь, услышав возмущенно-сонное: «Эй, куда?» — Спи, Светуль, спи. Часов шесть до самолета есть, — натягивает одеяло. У них все получилось как-то нескладно. С бессмысленными фразами, без красивых жестов и обязательных ритуалов. Только вот самым ценным все равно остается стопка ветхих листов и тонкие кольца со стертой позолотой. Нет, не так. Самым ценным остается сопящее чудо, вечно сбивающееся с мысли из-за нервов, нелепое в своих обидах и все равно любимое. Которое хочется оберегать, прижать к себе и никуда не полететь, если ему, вдруг, не захочется просыпаться. Позволительно. Сейчас не девяносто третий с взлетевшим долларом, и они не бедные студентки. В этом есть какая-то прелесть… А что-то дальше, выше слов, там строчкой вписана «любовь».