Украла

Света просыпается каждые пару часов. Распахивает глаза, глубоко дышит, вытравливая из памяти сужающиеся, нагнетающие панику черные круги пространства, и старается не допустить второй волны, только вот противный писк продолжает биться около висков. А так не хочется будить уснувшую Динку… «Разворошила осиное гнездо на свою голову. Не было же ничего. Прятала бы дальше! А тут, разрешилась и пошло-поехало!» Света злится на саму себя. До рези зажмуривает глаза, а когда открывает — видит сквозь мелькающие точки родное, сосредоточенное до подергивающихся мышц лицо. Диана рядом. Дремлет. Привычно оставила ладонь поверх одеяла, чтобы в случае чего не выпутываться из ткани, а легко дотянуться и бережно провести по обнаженному, холодному из-за проступившего пота плечу. Пусть эти поглаживания рефлекторны, но Светке нужно. До исступления. Она будто чувствует молчаливое: «Все хорошо, спи, родная», — и затихает, сворачиваясь клубком: поджимает колени к груди, обнимает руками икры, стараясь сохранить тепло. Совсем как в детстве, когда коммунальщики затягивали с подачей отопления, и заткнутые старыми капронками рамы немилосердно сквозили. А еще Света не может отказать себе в маленькой слабости, тоже родом из детства. Раньше она приходила из школы и, уткнувшись в мамину подушку, спала пару часов. А сейчас по чуть-чуть двигается, в итоге переползая к Диане, аккуратно прижимается носом к теплой шее и сопит, впитывая родной, чуть сладковатый, но такой нежный и ненавязчивый, не имеющий ничего общего с парфюмами, запах. Ей кажется, что это мамин. Кожи и волос. Очень похож, или уже крыша едет? Диана почти просыпается, чувствуя щекотку всклоченных прядей у себя на подбородке, даже припоминает, как в полудреме, не открывая глаз, теснее прижалась к дрожащей возлюбленной, уткнулась губами в макушку и неразборчиво зашептала, вторя накатывающим вдалеке, нетерпеливым волнам: — Я здесь. Светка уснула. А потом, вроде бы отключившись, вздрогнула от приснившихся туманных обрывков прошлого сама Диана: «Кулаченко, тьфу, нахуй, Арбенина, ты там совсем рехнулась? Уебала на свой север, а Светка тут мечется: «Динечка, ах, Динечка», — когда ей нервничать запретили. Звонит по тридцать раз на дню. А ты, сволочь, даже трубку не берешь. Взяла и набрала. Сейчас же! Иначе сама притащу из Магадана, волоком!» Это была поездка к родителям и внезапный звонок от Голубевой. Почти никогда не позволяющая себе крепкое словцо Света тогда поносила ее на чем свет стоит. И, что самое страшное, была права в своем гневе. Уставшая, перепуганная Диана слишком легко поверила в увещевания Сурика: «Поедь, повидайся, что со мной тут возиться? Ты и так измучилась», — и все это с неизменной улыбкой на иссохших из-за обезболивающих губах. «А ведь ей тогда нужна была ты. Всего лишь. Просто Светка, это ж Светка, до последнего… Мисс «Неудобно» и «Что людей отвлекать?» Диана поглаживает трепещущую от рваных вдохов спину. Решает: «Не повториться», — и, аккуратно перевернув подругу, ложится сверху, прижимает к матрацу. Так легче. Света перестает судорожно хвататься за белье, утыкается в изгиб плеч холодным носом и размеренно дышит. Диана внимательно прислушивается. Прошло. Словно она забрала своим сном часть Светиных мучений. Только вот спать таким «бутербродом» удобно исключительно в романтических лентах, а в реальности приходится терпеть впивающиеся кости и чужие конечности, так и желающие забраться куда не надо. Один плюс — тепло, особенно, если лежать, как они: обнаженными, кожа к коже. Диана терпит: отгоняет совершенно неприличные мысли, когда Светина коленка невзначай оказывается у нее между бедер, старается дышать через раз и натягивает одеяло до шеи, прикрывая обнаженную спину. Замирает после каждого движения, боясь потревожить затихшую подругу, борется с закрывающимися глазами, но, продолжает шептать: без этого, совершенно бесполезного, казалось бы, действия Света начинает странно дышать. И Диане это совершенно не нравится. В момент таких перемен она четко понимает: происходящее — не дело, но других вариантов справиться у нее пока нет. *** Спустя часы Диана скатывается в неразборчивое бормотание, пытается хоть чуть-чуть отдохнуть сама, но все равно раз за разом распахивает глаза стоит лишь Свете завозиться или как-то не так втянуть воздух. Еле заметные тени, скользящие по шторам, обнаруживаются сами собой. Диана устало прикрывает глаза. Утро. В комнату уже просачивается предрассветная прохлада, и Света, кажется, поборола кошмары, но нет… Диана чувствует очередную волну сновидений: подвижные глазные яблоки, сомкнувшиеся вновь объятия, тихое: «Не надо», — и поверхностное дыхание. Смотреть на эти мучения невозможно: — Свет, проснись! — встряхивает, заглядывая в испуганные, мутные глаза, прижимает к себе подрагивающую подругу: — Шшш, родная, — осторожно гладит плечи, касается волос, убирая мокрые пряди, и ощущает еле слышное: — Прости, Дин, я не могу контролировать, раньше получалось, а теперь все. Прости-прости-прости… Света прикрывает веки, сосредоточенно дышит, пытаясь остановить вторую волну паники. Почти отключается от реальности, растворяясь в тепле, и пропускает вопрос: — Откуда это все взялось? Раньше же ведь такого не было? Сама же говоришь, — Диана настойчиво повторяет дважды, приподнимается на локтях, внимательно смотрит, интересуясь скорее не ответом, а реакцией: говорить правильное Сурика научили даже слишком хорошо. — Раньше, — Света по буквам цедит какое-то никакое слово, раздраженно передергивает плечами и продолжает мысль, — все было, — Диана пугается таких внезапных контрастов и замирает, слыша бесшумное: — Просто внутри, — становится еще страшнее. Голос тихий, отчаявшийся. И руки. Света пальцами цепляется за Дианину поясницу, впивается, до боли безысходности. Распахивает глаза. Внимательно всматривается и шепчет: — Дин, я боюсь. Пятьдесят — далеко не девочка… — Но? Диане хочется возразить. Ведь для нее она всегда девочка, только противиться жесткому: — Не перебивай, — не получается. Диана послушно замолкает, укладывается рядом, готовясь слушать: что-то не так. «Да сейчас все не так. Признай уже. Хватит жить привычными установками прошлого. Ну невозможно быть одинаковыми в двадцать и в пятьдесят, ауу!» — внутренний голос будто щелкает пальцами, стараясь достучаться, и Диана соглашается. Есть в этом что-то. Все у них в этот раз идет наперекосяк: и Света такая непривычно доверчивая и открытая, позволяющая себе говорить все, совсем не оловянный солдатик, и сама Диана будто сбросила оковы, позволяя себе плакать, если плачется, заботиться, прижимать, успокаивать, особенно если видно — нужно. Когда такое было? Только как извинения после летающих в сантехнику и окна инструментов… Света переходит на обычный голос, перехватывает взметнувшуюся в протесте кисть и прижимает к собственной щеке. Теплая… — Не девочка и, можешь считать меня кем угодно, и связывать это с чем угодно, но я физически не могу быть одна. Думай на детдом, на коммуналку, на что хочешь! — на секунду замолкает, переводя дыхание. — Но я даже в гостиницах засыпаю под аудиокниги и с подушкой в руках, или прошу Лену остаться, хоть на разных кроватях, — прикрывает глаза. — Никакая я не сильная. Переоценили меня. Вот даже со своими мозгами справиться не могу. Прости, что вывалила, — замолкает и, почти грубо отпихнув от себя возлюбленную, поворачивается на бок, замирает. Диана осторожно прижимается к вздрагивающей спине, хочет накричать за очередное безрассудство и останавливает себя: Светка все сказала, вот так просто, почти между делом, призналась, а не спрятала в себе, как обычно. «Как было раньше, — Диана повторяет фразу про себя, но даже в этом голосе чувствует дрожь собственного испуга: — Как можно было не замечать? А ведь Светка доверилась, поверила, что это все не просто так. Пойми ты уже, Диан Сергеевна! И не портачь на ровном месте! Хоть раз покажи, что все услышано!» — Нет, Светуль, не извиняйся, — Диана бережно касается спутанных волос, сдвигает подушку, чтобы любимая не лежала на сырой наволочке и легко ведет носом по позвоночнику. Прислушивается. Света расслабляется в объятиях, находит теплые ладони и сжимает, почти до боли. — Помнишь, как я тебе ныла и плакалась, а теперь вспомни, что ты делала? Света недоуменно поворачивает голову, а потом и вовсе переворачивается на другой бок. Лицом к лицу. Утыкается в цепкий, ободряющий взгляд. Чувствует бережные прикосновения к предплечьям, будто Диана оставляет возможность высвободиться, и пробует припомнить: трет лоб, нахмуривается, стараясь не пропустить момент. Непроизвольно прижимает Диану к себе, как тогда. — Просто гладила… — А еще? — Диана утыкается носом в макушку подруги и размеренно дышит. — И просила поспать. Дин, это к чему? — Света запрокидывает голову, стараясь вновь найти настолько необходимый взгляд. — Все повторяется, не находишь? Сны, кошмары… и мы попеременно меняемся ролями. — И ты хочешь сказать, что все нормально? — Света недоуменно выгибает бровь, икает, стараясь не рассмеяться: «Динка правда считает, что все в порядке? Что так вести себя — не верх эгоизма?» — А разве это не кощунство? — Что кощунство? Что мы тут пытаемся друг другу жизнь облегчить? — Диана вздыхает. — Если за эти двадцать с хвостом лет я что-то и поняла, то… отношения — это всегда про лямку на двоих, но никак не про самоутверждение, амбиции или индивидуализм. Это все бывает в беспроблемные моменты, а пиздец, он зверь хитрый и подкрадывается незаметно… — Писец, Дин, — Света расслабленно устраивается в теплых объятиях и прикрывает глаза, наслаждаясь наступившим спокойствием. А ведь нужно так мало: всего лишь выговориться. — Хоть бобер, только… — Диана замолкает, думая, как бы все преподнести, касается носом виска и осторожно шепчет, — сходи к психологу, слышишь, пожалуйста. Такие ночи — это издевательство. — Я схожу. Света соглашается слишком быстро и вцепляется в Дианину талию. Арбенина не верит. Снова начнется «неудобно» и «есть те, кому нужнее». — Точно? Не поотнекиваешься и дотянешь, как… а сходишь? Я переживаю, правда. Решать проблемы лучше в зачатке, тебе ли не знать, — Диана озорно подмигивает, и пусть Света ее не видит, но точно чувствует: хихикнула вон и согласно кивнула. — Угу, схожу, иначе ж ты меня за руку отведешь, — недовольно ворчит и улыбается. Приятно так. — Именно, просто я очень не хочу, чтобы после очередной площадки были скорая с больницей. Или так хочется, чтобы тебя до туалета водили, мыться помогали и с ложечки кормили? Света вспыхивает и недовольно цедит: — Ага, вот стационара мне не хватало. И вообще, ты уже и так: одеялко подтыкаешь, тарелки пододвигаешь. И не надо делать такие непонимающие глаза, три завтрака подряд мне свое отдаешь. Я не слепая, — Диана давится смехом, слушая эти претензии, и снова подтыкает одеяло, — ну, вот, опять… Делать нечего? — Сейчас нечего, и вообще, сидишь вон довольная, прижалась, разве что не мурлыкаешь. Или скажешь — не нравится? Диана смотрит подозрительно… и смеется, заставляя Свету подавиться воздухом. Возразить нечего. Ей правда приятно, до одури: и тепло, и осторожные ласки, и сама Диана. Рядом. — Скоро совсем в кошку превращусь. — Ага, ту, которая хорошеет с годами, — Диана подмигивает и, коротко поцеловав лоб, обвивает руками талию. — И, кстати, поговорим про истощенных! Сама претензии строчишь пулеметом, а Олимп напомнить? А график сумасшедший? А перелеты без конца черт знает куда? Сейчас врача включу! — Света прищуривается, осторожно поглаживает бедра, чувствуя сжимающие кожу мурашки. Диана фыркает: вот сколько раз они это все обсуждали? А Сурик не меняется… — Не надо, не буду я себя так с ВТБ доводить, ну правда, и перелетов не по делу не так много: есть же у меня теперь одна зазноба на территории России, что там те Канары! — Диана хитро улыбается, а потом осторожно приобнимает Свету за плечи, притягивает. — Но и ты себя не доводи. — Не буду. Знаешь, а про раньше… — Света возвращается к больному, будто хочет закрыть все за один раз. — Оно все было, точно было, но где-то там, глубоко, сидело, запихивалось в недры и отравляло, а сейчас, мне впервые так легко стало. Наверное, тебе нужно спасибо сказать, что я вот высказалась. — Уже сказала. Света недоуменно ведет бровью и хихикает. Поразительно переменчивая Диана, даже интересуется: — Как-то вам, Диан Сергеевна, сегодня не семнадцать? — Господи, Сурганова, ты, умудренная жизнью женщина, а не знаешь, кто этот тумблер переключает и как… сегодня, лет так на тридцать семь, — Диана проказливо дотрагивается до Светиного носа и, как бы вдогонку, легко целует, дрязня. — Ну, есть тут одна наглая, — Света задумчиво чешет нос, подбирая эпитеты, — не по годам дурашливая, вечно невыносимая… какая еще? — театрально проводит по губе указательным пальцем и морщит лоб, высматривая ответ на потолке. — Но любимая фурия, — со смешком заканчивает мысль Диана и бережно сжимает возлюбленную, довольно фыркая. Кажется, Светка ожила. А про себя ужасается, пытаясь соотнести все услышанное: Светке нужен кто-то рядом, определенно, а что будет, когда она вернется домой? Ведь начнет действовать, наверняка выпроводит Эллу и… Останется одна. Коты не в счет. И ведь опять не посчитает нужным беспокоить до последнего. Дотерпит до репетиции спектакля. А потом приедет еле стоящим на ногах от недосыпа полутрупом, с паническими атаками в анамнезе. А еще ее любимая скрипачка патологически «правильная девочка», которой вбили: сидеть в уголке и не отсвечивать. А еще это образ вечной ромашки… — Знаешь, Дин, — Света почти засыпает: укладывается на груди, размеренно дышит и говорит так тихо, что Диана вынужденна прислушиваться, — я уже настолько заебалась с этим круговоротом лиц дома, что оставить бы одну, и, — Света неловко замолкает, комкает пальцами край одеяла, но все же договаривает, — и я буду рада, если это будешь ты. Диана распахивает глаза, прекращает рисовать узоры на плече: ей, только что, похоже в любви признались, хотя… наверное, вот это, называется как-то по-другому, а потом осторожно опускает ладонь на поясницу и бережно поглаживает, прижимается носом к виску, ласково целует. Очерчивает пальцем лопатки и, внезапно, приходит к совершенно сумасшедшей идее: «Потом-то все будет, но пока: гастроли, психолог ведь затянется ни на один месяц… А может, ну ее и не на фиг, эту Эллу? Ну, если с ней получается что-то относительно вменяемое?! Может… оставить? Как временную меру», — Диана пугается, предполагает, что Света пошлет ее далеко и навсегда за такие предложения, и будет права, а потом приходит к еще более сумасшедшей мысли: — «А если, остаться самой? Не отпустить, буквально», — Диана судорожно лопатит график: до Тулы времени, как грязи — с Мартемками она что-нибудь решит, мероприятия подвинет. Ничего фатального. Решено. Для них, результат, конечно, главное, но средства — всегда идут приятным бонусом, а не скрипящей на зубах необходимостью. Диане слишком нужна здоровая, счастливая Светка. Вот такая: улыбающаяся от обволакивающего тепла, прильнувшая, блаженно прикрывшая глазки. В размышлениях Диана не сразу замечает, как Светуля, измотанная разговором, вцепившись в одеяло, снова провалилась в спокойный сон. И хорошо. По поводу «не расставаться» они еще поговорят, или Диана просто огорошит. Не все же Светке по Магаданам шляться и в Москве оставаться на акустики… *** Второй раз утро для Дианы наступает неожиданно приятно. Ей снится Света. Как всегда невозможно ласковая по утрам. Она трепетно изучает спину, теплыми пальчиками путается в волосах и так осторожно, невероятно бережно размыкает языком податливые губы, что Диана не может не ответить. Проскользнуть внутрь, погладить и устроить передышку, ощущая сбившееся дыхание. Не доводить, а принести только наслаждение. Просто касаться чувствительного контура и одновременно вздрагивать, сводя бедра от желания. Ей убийственно приятно даже предвкушение. Света тянется навстречу, подыгрывает, осторожно отвечая, и не нарушает замысел Морфея. Скользит кончиком языка, очерчивает изгибы, ограничивается легкими прикосновением. Просит Диану открыть глаза и соглашается с протестующим стоном. Рано. Пусть поймет, что каждое касание слишком осязаемо для небытия: прохладное бедро, невзначай обвившее ее собственное, исходящая жаром ладошка, принудившая изогнуться в пояснице. Всего в одно движение. А главное губы. Теплые, осторожно изучающие, не оставляющие шанса сопротивлению. Диана еле слышно постанывает, зеркаля ласки. От шеи по позвоночнику вниз, оплетая выступающие косточки. Осторожное прикосновение к ягодицам, заставившее Свету прижаться теснее. Проворные пальцы, в ответ скользнувшие изучить податливое, просящее лоно. — Динь, открой глазки, — еще раз полусипом, сопротивляясь желанию раствориться в ощущениях, поддаться ритмично двигающимся пальцам. Света перемежает просьбу с легкими, казалось бы ничего не значащими поцелуями, но Диана упорно вертит головой, не желая заканчивать сон. Или уже не сон? — Давай, это явь, хочешь докажу? — и пальцы приходят в движение: просят приподнять бедро, заигрывающе скользят по доступной внутренней стороне, раздвигают складки, поглаживают клитор. По часовой и против, легко касаясь, будто это и не пальцы вовсе, а легкое перышко. Диана беззастенчиво стонет, выскальзывает из податливого нутра и зажимает ногами ладонь, вцепляется в покрытую мурашками кожу. Невозможно. Слишком сладко, до сводящих бедра судорог. — Пусти, Динь, пожалуйста, я двигаться хочу, ну? Света перемежает мягкий шепот с осторожным трепетанием пальцев: гладит, насколько это возможно, чуть надавливает, только Динка сжалась и не желает отпускать, заковала. Ее недоверчивая девочка. Вертит головой, сипит и не пускает. — Динь, родная, — язык невесомо касается виска, чертит холодящие, сжимающие трепетом узоры, а вольные пальцы вплетаются в волосы. Последняя капля. Диана ластится, как кошка, подставляется под теплую ладонь, приникает, следуя, но бедра не разжимает, как бы Света не просила. И ладно. Она и не требует. Любовно перебирает отросшие, чуть вьющиеся пряди, прижимается всем телом, невзначай касаясь окаменевших сосков, и чувствует потряхивающие волны мурашек. Диана выгибается, еще сильнее зажимая ладонь, часто дышит, жмурится, а когда открывает глаза утыкается в доверчивую, разбавленную морской волной сизость. Отражение ее родного Финского, покорного льдам зимой и замирающего летом, где можно, наверное, до бесконечности идти, подвернув штанины. В этом и прелесть: в нетронутых берегах, поросших кустарником, песке, перемешанном с мелкими веточками, и почти не накатывающих волнах, совершенно не похожих на морские, особенно в безветрие. А еще в таких же глазах рядом, смеющихся над покачивающейся на волнах, наглой чайкой. — Видишь? Не сон. Пустишь? — Света улыбается. Так солнечно, доверчиво, что Диана не может не согласится. Она и соглашается: выдыхает, усилием воли разводит бедра, сразу же получая негласное «спасибо». Поцелуй в сочетании с нежными, но все же доводящими до хрипов ласками. Бережным изучением изгибов, которое Диана ощущает непрекращающимися мурашками и сладкой истомой, разливающейся вслед за влажными, вязкими следами на коже. Невыносимо. Диана приподнимает бедра, прогибает спину и чувствует непривычную тяжесть. Светка легла, прижалась и, приподнявшись на локтях, запорхала пальчиками, возвращаясь к своему любимому занятию: исцеловать каждый миллиметр, бережно пройтись по каждой косточке. Педантка. Ничего не изменилось. Диана растворяется в изощренных ласках: следит за прикосновениями, жаром пылающими то тут, то там. Шея, лобок, локтевые сгибы, икры, коленки, бедренные косточки. Легкий поцелуй в стопы. Хихикает, поджимая пальцы, и чувствует аккуратный массаж: пальцы надавливают на точки и тут же поглаживают, переходя на щиколотки, не забывают укутать теплом. Диана приподнимается, опираясь на подушки: не может чувствовать, не смотря. Светка такая красивая, невообразимо сосредоточенная, в своем севе на пятках, подрагивает в точных движениях. Скользит, или правильнее, плывет над кожей. Вверх и вниз, почти не касаясь. Диане хочется продолжения, и поцелуя, и просто смотреть, пропадая в теплых руках, и прижать, еще ближе. Света утыкается в живот: легко касается кожи губами, замирает, устоять невозможно. Руки движутся сами, обхватывают плечи, притягивают, заставляя чуть откинуть голову. — Свет, я… не могу по-другому, — вглядывается в затуманенную сизую радужку и целует: бережно, смачивая растрескавшиеся губы, слизывает выступившую капельку крови, а потом тихо постанывает. Не стремится избежать прикосновений к саднящим соскам. Света всегда аккуратна: лишь слегка дотрагивается и прислушивается к шепоту трепыхающегося в нежных тисках, вечно желанного тела. Динь на пределе: мечется, прижимается, сводя лопатки. Грудь — последний бастион. — Родная, расслабься, — в один миг Света расцепляет объятия и, поцеловав напоследок, вновь садится. Диана не понимает: ведет свободными плечами, подносит к лицу запястья, еще хранящие настойчивые отпечатки: что, как, почему? Все? А потом, сквозь муть перед глазами, замечает меж своих бедер округленную в позе «ребенка» спину. И теряется в ощущениях. Язык нежно поглаживает, собирает вязкую влагу, надавливает, ощущая пульсирующие стенки и тут же останавляется, вынуждая шептать: «Хочу, очень». Словно в доказательство лишений Диана быстро все меняет: притягивает к себе возлюбленную, укладывается на бок и сама проскальзывает в желающее лоно. Не обращает внимания на попытки сохранить равновесие, баланс на бедре, на прилипающую из-за испарины кожу. Ощущает исходящий жар обнаженного тела. Изученного и любимого. Невозможно пьянящего. Так близко. Впервые благодарит всех богов за привычку спать обнаженными. Можно здесь и сейчас. Зарывается носом в падающие пряди, а потом сразу же приникает к губам. Цепляется за поясницу, бережно поглаживая бархатную кожу. Чувствует мурашки и дрожь изнеможения. — Дин, ведь я. — Потом, заяц, потом. Света принимает игру. Они переплетаются телами. Лаская, дотягиваются и ритмично двигаются в унисон, с трудом контролируя сознание. Дрожат, выгибаются и пытаются успокоить друг друга, путаясь в конечностях. Неизвестно где находят силы для поцелуев, вцепляются в кожу. До болезненных следов. Они залечат, зацелуют, потом. А пока остается только пытаться не загнать пальцы слишком глубоко, не вцепиться на пике в родные плечи до ран. «Ни простынь, Светка», — Диана напоминает себе и чувствует, как подруга делает ровно тоже: сначала сдавливает, а потом резко ослабляет объятия, не переставая двигаться. Они вновь зеркалят: темп, положение пальцев, а в итоге и пик. Утыкаются друг в друга, зажимают ладони до хруста и тихо стонут, гася звук о кожу. Липкую, солоноватую на вкус, но такую притягательную: сияющую, желанную. Только касаться и касаться, если найдутся силы. Не нашлись. Они хрипло дышат, растворяясь в неге, вжимаются друг в друга, переплетаясь, зарываясь и снова дыша. Спокойнее. — Я люблю тебя, как в наше первое лето, — получается неожиданно громко, четко и даже без сипа в высохшем горле. Диана удивляется, а вот сияющим глазам напротив — отнюдь. Обнимает раскрасневшиеся щеки, внимает осторожному ответу: — Мы стали взрослыми и даже совсем уж тоненькими, — все так, все стало, и осторожно целует. Даже не целует, а просто приникает губами и утыкается нос к носу. Ее другая, повзрослевшая, но все такая же родная, как в первое лето Светка. Улыбается, тянется, обхватывает шею и гладит за ухом, как кошку. — Свет, Сапсана не будет. — Я знаю. Мы не выдержим. — Ни ты, ни я. Есть, где перекантоваться? — Пятнадцатый этаж. Как хотели. Никто не удивлен. Это даже закономерно. — А Элла? — Разберусь. Света кое-как дотягивается до одеяла. Укутывает обеих в мягкую ткань и прислушивается к объятиям. Замершим, выдаваемым лишь тихим дыханием. «Без света со Светой», — шепот.