Верно, принцесска?

Он уверен, что не останется здесь надолго. Все эти цепи, стены и серебряные прутья не смогут его удержать, как бы ни тщились. Он смотрит в лица своих тюремщиков со спокойствием абсолютно свободного от всех долгов и грехов человека, и это злит их до тихого шипения и плевков зеленоватой слюной на выщербленный пол. Камень плавится, и в застывшем воздухе ещё долго вьются тёмно-синие дымные пряди, пахнущие остро и кисло. Его не трогают. Откуда-то сверху поступил приказ, что эта странная душа находится на особом положении. Во всех смыслах. И это будит в стражах любопытство почище кошачьего, да только удовлетворения оно не находит: пленник молчит. Только скалится, демонстрируя сколотый наполовину левый клык и голубоватые прожилки имплантов. Время течёт неспешно, но неумолимо, отмеривая часы до окончания этого фарса, и веки сами собой смыкаются, прикрывая уставшие от бледно-зелёного света глаза — кто-то тут явно экономит на освещении. Стражи патрулируют коридор каждые одиннадцать минут, неспешно прогуливаясь то в одну сторону, то в другую, и каждый раз кто-нибудь из них не отказывает себе в удовольствии отвесить пару-тройку колких шуточек, щедро приправленных язвительными интонациями. Сидеть неподвижно, затылком чувствуя влажный холод каменной стены и все неровности пола, с каждой прошедшей секундой кажется всё более невыносимым, но он молчит. И даже позволяет себе нахально улыбаться, провожая оранжевыми зрачками очередной патруль. Он не любит ждать. Ненавидит до встающих дыбом шипов на позвоночнике и судорожно сжимающихся пальцев, но ничего иного ему не остаётся — напарник велел вести себя благоразумно, не нагнетая и без того паршивую атмосферу межпланетной политики в угоду своему спокойствию. Ткань тюремной робы царапает чувствительную кожу шеи и натягивается на спине — именно там, где потрескивают друг о друга иглоподобные ядовитые шипы. Босые ступни заледенели. Из-под бледной кожи проглядывает сеточка голубоватых вен — он прослеживает взглядом каждое русло этой разветвлённой реки, чтобы хоть чем-то себя отвлечь от кипящей внутри ярости. И усиленно делает вид, что прикованные к стене запястья — именно то, что происходит с ним каждый звёздный день, ради Спектра, он к этому уже привык, придумайте что-нибудь новенькое. Тихие шаги, вкрадчиво-мягкие, без опостылевшего постукивания когтей, он слышит сразу, и только прикрывает глаза, то ли в желании притвориться спящим, то ли от усталости из-за всей этой ситуации. До прихода очередного патруля, должного идти навстречу этой крадущейся поступи, остаётся чуть более шести минут. Стук-пауза-стук-стук-стук. Смешок. — Уже и не чаял, — вкрадчивый шёпот у самого уха, а ведь он даже не услышал скрипа отодвигаемой решётки, — вновь увидеть тебя в цепях, затихшего и полностью в моей власти, детка. Оранжевые зрачки по-кошачьи вытягиваются в нить, встречаясь с чёрными провалами напротив. Синие пряди падают на лоб, в руках импульс, а комбез на плече оплавлен и истерично подмигивает диодами — похоже, кое-кому пришлось выдержать настоящую битву за сомнительную награду в виде его подмёрзшей тушки. — Ты болтать сюда пришёл или вытаскивать меня, сволочь? — тихое шипение в ответ и демонстративное потряхивание предплечьями и пальцами. — Теперь уже не уверен, наверное, стоит оставить тебя здесь ещё на пару циклов. Вдруг это собьёт с тебя спесь. Сильные пальцы возятся с отмычками, и даже сквозь преувеличенно-бодрый тон прорезается обеспокоенность и несколько преждевременное облегчение. В конце концов, им ещё нужно выбраться из той ямы, куда один с радостным гиканьем прыгнул, а второй — снисходительно ему позволил. — Скорее, заставит взвыть от ярости и прогрызаться самому. И охота тебе после этого ловить меня по всем окрестным лесам? — тонкая бровь изгибается, требуя поддержать шутку, но браслеты размыкаются, кисти покалывает приток крови, и на лице проступает гримаса раздражения. — Спектр, терпеть не могу эту работу. — Зато тебе нравится быть спасённым мной хоть двадцать четыре на семь. Верно, принцесска?  — Заткнись, — недовольное ворчание, — напарничек.

20.09.2018