Бабье лето

Ложка стучит по стакану, и серебряная соль худо-бедно обращается белым дымком. Данте почти спокоен — только по граням бьет сильнее положенного. Почти до изломанных трещин. Позади — во тьме агентства — озверевшим дьяволом ругается Неро: и шипит, и скалится, и раз за разом поддевает ногтем куски ваты и бинта, что так старательно старший охотник запихал ему в обе ноздри. Только все равно лицо Неро было похоже на одну сплошную кровавую язву: со рваными ранами, с черными надкусанными синяками и кровью, которая, начиная от ямочки над губой, одним большим багровым лоскутом стелилась по дрожащему подбородку — по шее — по груди, едва ли не достигая ребер. Данте единожды сорвался на ругань — когда, задумавшись, сжал ложку до такой степени, что та начала скатываться в воду лавовыми бурыми катышками. И тогда он решает: от расплавленного металла, наверное, будет только хуже — и выкидывает сломанную ложку по пути к дивану. Только внутри как-то зябко.  — Ну, красавец, покажись. Не хочет вредить ему — но все же прижимает руку к мальчишескому разбитому подбородку, надавливая пальцами на обе щеки. Неро шипит — а Данте вертит его лицо под мерцающим светом, словно драгоценный камень. Кровь и недовольство сплелись воедино: янтарным блеском, что осветили зрачки охотника. Нос покорежен, глаз залит кровью. Вместо губ одно сплошное месиво: горячее, словно багряная лава.  — Пей, — Данте отпустил Неро и со странным жжением в груди протянул ему стакан с белой водой. — Покрошил туда демоническую душу и лимфу. Регенерация пойдет быстрее, если восстановишь силы. Неро неохотно делает глоток и тут же бьет стекло о многострадальный ковер — кровь изо рта льется рекой, откашливаясь в его горле сгустками. Звон меди слышится на языке Данте, когда охотник подскакивает следом за Неро. Юноша хватается за лицо, удерживая боль и кровь, и Данте видит, как в его ресницах искрится неподдельный ужас. Клык Данте впивается в язык и нёбо быстрее, чем нужные мысли расцветут в голове.  — Иди сюда, — взахлёб говорит Данте и притягивает испуганного Неро к себе. Поцелуй выходит смазанным и острым — у обоих губы кровят, как шипящие в раскаленном костре угли, и сопротивляется Неро куда сильнее, чем Данте ожидает. Но совсем скоро кровь Данте вспенивается, принося долгожданную прохладу и покой — Неро чувствовал, как нос с отвратительным хрустом выправляется. Как разбитые кости встают на место и с жутким зудом срастаются, как раны затягиваются на пылающих губах. Неро почувствовал, как у него подкашиваются ноги — он сам по себе дрожит осиновым листом, потому что он совершенно забыл, насколько сильно Данте влияет на него. От Данте пахнет опиумом. Между их губами цветут горицветы: и лепестки, устилая раны Неро, смешиваются с его кровью и становятся его частью — от этого дрожь мягкой сеткой сводит весь позвоночник и — совсем чуточку — низ живота. С последним хрустом у Неро выступили рефлекторные слезы, и он отстранился. Рукой вытирая цветочные губы, он за ней же прячет свои от смущения персиковые ушки и скулы.  — Ну вот, теперь сущий красавчик! Забавная штука — наша биология. И Неро с дрожащей улыбкой вытирает уже чистые глаза.  — Уж все лучше, чем твою бодягу пить.