Бабье лето

Когда они приходят с такого сложного задания — не мудрено, что спят они на дряхлом диване в обнимку, пропахшие кровью, гарью и пóтом. Сопят — как два пухлых кота с урчащими загривками. Рыхлое солнце качается в колыбели из розовато-золотых облаков — как филигранный янтарь в дубовых шкафах, и закатные лепестки скользят по стенам через мягкие окна: и путаются во снах, в жестких объятиях… Вдвоем слишком жарко на дряхлом диване: они брыкаются и ленно тычутся носами друг в дружку, бурча о том, что они оба изрядно прибавили в весе и объеме. А потом, сквозь сонный храп, все начинают по новой:  — Старик.  — Пацан.  — Выпендрежник.  — Показушник.  — Зазнайка.  — Может, по пиву?  — Чаю бы покрепче.  — С бутербродиком поди?  — Конечно. Я же крови демонической нахлебался. Данте улыбается по-родительски забавно: так же неловко, но мягко и любовно. Ему выламывает от усталости каждую кость, и желание спихнуть Неро с излюбленного дивана в разы сильнее крепкой жажды. Но разве сгонишь с дивана такого взъерошенного, слишком по-взрослому усталого, с окровавленным разбитым носом…  — Эй, Неро? От собственного имени, звучащего так неестественно, пацан приподнялся на локтях и с вызовом и вопросом заглянул в его серебристые глаза.  — Чего тебе?  — Держишься молодцом. Хватая грудки красного плаща, Неро со странной робостью все же гонит охотника с дивана и тут же прячет покрасневшее разбитое в лицо в подушку.  — Эй, не пачкай мебель.  — Да иди ты уже, Данте.