сейчас и после

      Единственным звуком здесь было отсутствие всякого звука.       Это отсутствие обнажало все. В пустынной замороженной степи, даже лишенной жизни, что-то наполняло воздух. Была какая-то жизнь, было ощущение, насыщенность. Все пело. Одухотворенная тишина, с которой пыталась сойтись душа в первобытном, бестелесном совокуплении. Но здесь, среди узкой и изгибистой парковой аллеи, тишина была глухой и безжизненной. Душа, жаждущая истины и красоты, не могла обмануться этой искусной подделкой. Но душа, полная отчаяния, все-таки жаждала обмануться.       Юнги поднял голову. Голые черные деревья криво тянулись вверх, простирая над ним остро изогнутые сучья, и серое небо далеко вверху приветствовало его безучастно и бездвижно. Белый снег лежал на ветвях тонким слоем, облеплял грубые морщины ствола, укрывал корни. Полумертвая земля едва виднелась из-под белого плешивого ковра, девственно ровного, никем не истоптанного. Еще бы; ведь здесь никогда не было никого, кроме него. Если бы он решился сойти с дорожки и оставить след, его ботинок погрузился бы в иллюзию снега и не оставил бы после себя ничего, даже крохотных помех. Никакого скрипа снега, никакого ощущения. Он знал это и потому не пробовал. Да и не хотел.       Он медленно прогуливался по парку, рассматривая деревья, голые кусты и белизну снега. Виды были приятные, умиротворяющие, пусто-тоскливые и скучные, как ему нравилось. Хоть и немного, но это приносило ему умиротворение. Лишь тень былого умиротворения, и все же лучше, чем постоянное беспогодье.       Впереди что-то сдвинулось, и ему сперва безумно показалось, что это был какой-то зверь. Никогда прежде здесь не было зверей. Но, приглядевшись, он различил, что это шел еще один человек. Невысокий юноша, с темными волосами и каким-то неясным лицом, с чертами, как будто бы созданными для меланхолии. Он держал руки в карманах своего пальто и неторопливо прогуливался, глядя все на одно и то же и одновременно ни на что. Заметив Юнги, он, казалось, тоже несколько удивился, хотя его выражение совсем не изменилось.       Необычно было встретить здесь кого-то еще. Это место было старым и не давало ничего, кроме бесполезной, хотя и правдоподобной картинки; к тому же, стоило слишком много кредитов для простой возможности посмотреть на снег. Юнги не обманывал себя: была доля глупости в том, чтобы приходить сюда. Но он продолжал приходить, потому что, кроме глупости, была доля спокойствия, которое он не хотел бы забывать, прежде чем умрет.       — Привет, — произнес он, глядя на незнакомца.       — Привет, — ответил тот, скользя глазами вокруг Юнги, словно ожидал, что за ним неожиданно появятся еще люди.       Юнги, как дурак, обернулся, как будто бы переняв это неприятное ожидание. Незнакомец слегка улыбнулся этому. Его губы были мягко-розовые, почти бесцветные и вялые, как будто улыбка давалась ему с трудом.       — Я никого здесь раньше не видел, — сказал Юнги. Он не знал, почему говорил. Его голос, глухо и безжизненно звучащий в этой металлической коробке с иллюзией зимы, только напоминал об обмане. Будь это другое место и другое время, он, как и всегда, прошел бы мимо, не желая даже смотреть на кого-либо, чувствуя равнодушие или смутное разочарование в компании.       — Я тоже, — незнакомец повел плечами, и это движение странно напоминало его улыбку. — Хотя я редко сюда прихожу. Только иногда. Но мне тут нравится.       Юнги ничего на это не сказал, но что-то в его лице дернулось, вероятно, выражая презрение. Незнакомец, однако, сразу уловил это. Казалось, его это чуть развеселило.       — Что? — спросил он.       Юнги равнодушно покачал головой. Незнакомец пристально смотрел на него совершенно мягкими и прохладными глазами, и этот взгляд напоминал колючий снег, иглами бьющий в лицо во время метели.       — Ты здесь впервые?       — Нет.       Юнги отвел глаза, не устав смотреть, но не желая засматриваться. Его взгляд упал на гнилые листья, почти фиолетовые и наполовину захороненные в снегу. Холод придавал всему неподвижность. Единственное, что двигалось здесь, это он сам, незнакомец и искусственный редкий снег, падавший крошками, в которых невозможно было различить узоры.       — Тебе не нравится? — поинтересовался незнакомец. Но, прежде чем Юнги успел ответить, продолжил: — Это не по-настоящему, но я все равно люблю смотреть на снег. Когда я был маленьким, я видел зиму. Самую суровую, ту, что из последних. Но я совсем не помню, как она ощущалась. Только то, что она была красивой.       — Я помню, — мягко произнес Юнги. — Я видел несколько зим.       Незнакомец посмотрел на него с каким-то блеском облегчения в глазах, будто Юнги сказал нечто такое, от чего его жизнь стала радостнее.       — Это совсем по-другому?       — Да, — наклонил голову Юнги. — Но лучше, чем ничего. — Он снова вгляделся в незнакомца, слегка задумчивый, но в то же время необремененный и легкий. Слова шли из него, словно он говорил с воздухом, а не с человеком. — Раньше я любил зимы. Это было… что-то особенное. Снег ни с чем не сравнится. И тишина. Сейчас такой больше не существует. — Он обвел взглядом парк, бело-черный и пусто-беззвучный. Затем снова посмотрел на юношу, наблюдающего за ним со странно наполненным, но в то же время непрозрачным выражением. — Этот парк возвращает меня в те времена. Иногда я даже могу почувствовать то же, что чувствовал тогда. Как будто это все настоящее.       У незнакомца был румянец на щеках, хотя это и не была зима, а воздух не был холоден, и снег не порошил им одежду и волосы. Он сам походил на зиму, весь живой, но в то же время беззвучный, и беззвучный как раз оттого, что живой. Просто что-то в нем говорило тем голосом, который могла услышать только душа. Может быть, потому Юнги и не мог уйти, не хотел уходить.       — Это звучит прекрасно, — с благоговением в глазах и смиренным спокойствием в голосе произнес незнакомец. — Хотел бы я почувствовать то же, что и ты. Жаль, что это невозможно. Может быть, ты последний, кто хранит ощущение зимы.       — Может быть, — туманно ответил Юнги. Он знал, что это ощущение умрет раньше него. Теперь оно едва мерцало, несмотря на то, как редко он пробуждал его в себе, чтобы не нарушить красоты и не замарать его этими дешевыми попытками воссоздать прошлое.       Незнакомец смущенно отвел глаза, затем, почти сразу, снова взглянул на Юнги.       — Ты хочешь пройтись вместе?       — Я бы с удовольствием, — ответил Юнги и по странной прихоти подал ему руку.       Они кружили по пустому залу, в котором не было ничего, кроме них двоих и иллюзии когда-то живой зимы. Снаружи, там, где было настоящее, а не прошлое, времена года давно забылись, и поколения не знали ни запаха свежей травы, ни тепла солнца, ни блеска снега, ни влажного дыхания осени. И, конечно, не существовало никакой одухотворенной тишины. Возможно, она и сперва была выдумкой.