сейчас и после

             Юнги выпивал в баре, когда увидел его.       Это было видение, не человек — покрытое прозрачной синевой ночи, не космической, а волшебной, такой синевой, которую могли придумать только планетарные жители, видевшие рассветы и закаты; звезды блестели на этом видении, но тоже не яркими мерцаниями и переливами космоса, а неподвижностью земного небосвода. Будто бы кто-то смял ткань ночного неба и набросил ее на красивые изгибы юношеского тела.       Но даже столь волшебное видение — лишь видение. Не более чем игра света на полупрозрачной ткани, покрытой блестками. И причудливый, изящный, медленный танец, какой-то воздушный и лишенный гравитации. Взмахи рук не ленивые, а томные; движения бедер не замкнутые, а подчиненные неведомой гравитации танца; наклон головы не смиренный, а приглашающий.       Как только Юнги увидел этого юношу, одетого в ночь и звезды, танцующего на полупустой и слабо освещенной сцене, как одинокая Венера, зависшая над предрассветной сиренево-желтой кривизной горизонта, сияющая среди выцветающей темноты, — он уже не мог оторвать взгляда. Эти движения напоминали бессонницу, ту же, что туго скручивала голову Юнги и заставляла его каждую ночь приходить в бар и пить. Они удивительным образом убаюкивали, но не разум, а душу. Так же, как если бы человек, тонко чувствующий музыку, вдруг услышал в мелодии полное созвучие моменту своей жизни, Юнги увидел в этом танце тот же пульсирующий, тускло светящийся сгусток, что жил в его мозгу и не давал ему спать. Он даже не слышал музыки. Просто смотрел на движения, текучие, как вода, словно бы звездное небо вдруг обратилось в реку, и рюмка замерла в его слабых пальцах, не донесенная до рта.       Потом танец кончился. Стихия движения вновь обрела очертания человека. Просто существо, полное костей и плоти, обремененное жизнью. Юнги отставил рюмку и коротко похлопал. В зависшей над залом тишине это было громко, и пара таких же пьянчуг, бессонных или отстраняющих сон, оглянулись на него. Но он не обратил внимания, проглотил содержимое рюмки и махнул рукой, прося налить еще. Что ему нравилось здесь, так это то, как днем и ночью всякое желание, даже такое незначительное, как постоянное наполнение рюмки, легко исполнялось, будто не существовало ничего проще, будто жизнь всегда могла быть такой легкой и удобной, а не только перед медленно надвигающейся смертью.       Официант подошел и наполнил его рюмку.       — Может быть, вам оставить бутылку?       Юнги, глядя мимо него, видел, как у стойки юноша заказал себе выпивку и направился к его столику.       — Давайте, — сказал он.       Официант оставил бутылку и ушел. Вместо него рядом оказался этот маленький человек, вблизи напоминающий огромное космическое тело, подчиняющее себе пространство и время: то, как его движениям уступало все, то, как он отодвинул стул и опустился напротив, как мягко и быстро его рука скользнула по столу, поставив стакан и ни капли не пролив, как его взгляд, окруженный блеском густого макияжа, был внимателен и спокоен и преломлял Юнги подобно разбитому зеркалу.       У него был приятный розовый оттенок в светлых волосах, как будто кометы изукрасили их пылью и газом, губы мягкие и неподвижные, сильная шея в пятнах пудры и серебристые украшения на крепких запястьях. Плечи и ключицы — места, у других выдающие слабость и тщедушность человеческой телесности, — создавали красивейшие изгибы, выражающие древнее торжество жизни. Силен и изящен, как дерево.       Ткань, что покрывала его тело, вблизи оказалась дешевым лоскутом, украшенным серебристыми нитями. Лишь воображение могло выдать его за небо. Воображение, алкоголь, бессонница и экстаз танца.       — Вам понравилось? — спросил юноша, отпивая из своего стакана. Он пил осторожно, маленькими глотками. Низ стакана был прозрачный, но сверху плескался оранжевый — какой-то сладкий сок.       — Да. Очень, — ответил Юнги.       Юноша коротко и скромно улыбнулся. Хотя улыбка не коснулась его глаз, она была искренняя. Юнги поднял рюмку.       — За прекрасный танец, — сказал он.       — За то, что заставляет нас танцевать, — отозвался юноша и осторожно ударил краем стакана о рюмку.       Юнги выпил.       — И что же заставляет нас танцевать?       — Попробуйте угадать, — предложил юноша с хитрой улыбкой и глазами, мерцающими любопытством.       — Бессонница? — предположил Юнги.       — Так вы здесь из-за бессонницы?       — Здесь, в баре, в три сотни — да.       — А вообще?       — Вообще — как и все.       Юноша покрутил стакан. Оранжевый сок медленно оседал на дно, словно небо падало на землю.       — Я уверен, мы с вами очень разные, — произнес он, поглядывая на Юнги исподлобья, но в этой манере не было ничего, кроме легкого интереса и прохлады одиночества. Юнги, погруженный в апатичное однообразие бессонных ночей, ценил это по достоинству и наслаждался.       — Я уверен, что мы разные, — согласился Юнги. — И что мы, тем не менее, — как все. И в этом мы совершенно одинаковы.       Это снова заставило юношу улыбнуться, мягко и приятно.       — И все-таки никто здесь так, как вы, не говорит, — сказал он. — Так причудливо. Значит ли это, что ваши слова — мои тоже?       — Забирайте, — разрешил Юнги.       — Но все же, почему мы как все?       — Вы здесь, чтобы умереть, правильно?       Юноша кивнул.       — Ну, вот и я тоже. И каждый другой. Все мы мчимся навстречу огромной черной дыре. И в отличие от обыкновенной обреченности любого существования, мы сами это выбрали и даже заплатили большие деньги, чтобы нас доставили к пункту назначения. Значит, действительно этого хотели. Это, в общем-то, и все, что имеет значение.       — Получается, желание умереть — это то, что нас всех уравнивает? — спросил юноша. — Не слишком ли незначителен критерий?       — Страсть жить и страсть умереть — две максимы, которые определяют все. Конечно, потом можно было бы оценить, как жить и как умереть, но здесь мы все умрем одинаково, так что какой смысл идти дальше общих основ?       Юнги поднял рюмку и выпил. Он подозревал, что юноша не стал бы пить за общую смерть, поэтому не предложил тост.       — А причины? — юноша поглядел куда-то в сторону, но куда ни глянь, везде были либо драпированные стены, либо широкие окна, открывающие вид на бесконечные глубины космоса и дрожащие мириады звезд. — Разве не важно, почему умереть?       — А много причин? — мягко спросил Юнги, и юноша перевел на него взгляд. — Если каждый здесь расскажет вам свою историю, найдете ли вы среди этих историй ту, которая по-настоящему удивит? Каждую из них вы уже слышали.       — Да, — тихо согласился юноша. — Наверное, поэтому я здесь.       Юнги потянулся к его руке, слабо покоящейся на острых гранях стакана, обхватил ее и поднес к губам. Юноша наблюдал за ним с отстраненной ласковостью, как будто, совершенно для себя неосознанно, каким-то своим глубинным взором, видел его заржавевший цинизм насквозь.       — Вы рассудительный, — произнес он, когда Юнги опустил их сплетенные пальцы на стол, — и все для себя хорошо знаете. Так почему же у вас бессонница и вы пьете?       — Я боюсь смерти, — ответил Юнги. — До безумия. Раньше я считал дни, но страх вымотал меня, и теперь я потерялся во времени. Здесь и нет времени, просто цифры.       — Хотите умереть, но боитесь?       — Именно. Всего лишь слабый человек.       Юноша улыбнулся и расплел их руки, однако наклонился ближе, и отблески звезд в его темных глазах сияли обещанием смерти.       — Знаете, что заставляет меня танцевать? — мягким шепотом спросил он. — Жизнь. Я так безумно наслаждаюсь жизнью, что мое тело не может удержаться и двигается, двигается. И чем ближе смерть, тем более живым я себя чувствую. Я ничего не боюсь, и я сплю, как младенец.       Юнги с нарастающим ужасом осознал, что его тянет. Что он хочет.       — Мне понравилось разговаривать с вами, — продолжил юноша, поднимаясь из-за стола. — Теперь я буду танцевать здесь каждую ночь. До свидания.       Он ушел, оставив свой едва тронутый стакан. В тусклом безжизненном свете Юнги наблюдал, как все дно покрылось ядовито-оранжевым соком.