Когда плачут ангелы

      Когда плачут ангелы, на страницах Библии плавится воск. Колеблется прохладная святая вода в чашах. Расцветают людские души. Когда десять миллионов ангелов разом зарыдали о человеческой судьбе, случился всемирный потоп. Но наукой доказано, что ангелы не плачут. Это просто дождь.       Когда демоны впадают в ярость, люди хватаются за оружие. Вулканы извергаются. Богохульства срываются с губ святых. Но когда демоны плачут, у них на спине горят шрамы от вырванных крыльев, и этот огонь жжёт хуже адского пламени.       Говорят, Дьявол начинается с пены на губах ангела, вступившего в бой за святое правое дело. Это верно. Но ангел начинается с руки демона, протянутой, чтобы защитить ребёнка.       На самом деле, если разобраться, он вовсе не был против — потому что, в общем, его даже не спрашивали, просто сказали: «Так и так, нам нужны свежие кадры, ты подходишь, покажи диплом, очень хорошо, приступаешь к работе завтра». Всё. На Небесах не любят рассусоливать. Ангел только обрадовался: боялся, что ему не доверят никакой серьёзной работы после его небольшого… ладно, большого провала с Гитлером. Тот ведь рос таким талантливым мальчиком: писал пьесы и стихи, сочинил как-то неплохую увертюру, либретто ещё… А у ангела горели сроки сдачи второго черновика диплома. Гитлер стал его проектом — ужасным, позорно провалившимся проектом.       Он просто хотел привить ему вкус к изобразительному искусству — благое деяние, достойное высшей оценки. Кто же знал, что юный Адольф провалит экзамены в той художественной школе? У ангела имелись интересные соображения на этот счёт: слишком уж явно прослеживалось здесь вмешательство потусторонней — или, точнее говоря, инфернальной — руки. Видно, над Гитлером работал не только он, но и кто-то из против… кхм, коллег Снизу.       — Мы не забываем ошибок, — сообщил ему Гавриил, сопровождая слова любезной улыбкой, от которой поджилки тряслись. — Но мы даём шанс их исправить. Не упусти его. Мы будем следить. Всего доброго. Приятного дня.       Ангел был не только не против, а обоими крыльями за. Хотя не то чтобы у него был выбор, раз уж на то пошло…       Накануне он собрал все грамоты в толстую кожаную папку, перевязав её белой ленточкой, расчесал крылья и, жутко нервничая, прождал всю ночь до утра. Он, разумеется, станет отличным ангелом-хранителем, и как удобно, что Наверху решили возобновить эту должность! Божественная удача. Надо не ударить в грязь нимбом и показать себя с наилучшей стороны.       Нужный дом он нашёл далеко не сразу, порядком заплутав в тесных жужжащих улицах земного города — там что-то беспрестанно двигалось, урчало, кричало и тарахтело. Да уж, двадцатый век однозначно был потише. Большая часть двадцатого века, по крайней мере. Ангел едва не сбился с крыльев, но наконец отыскал необходимое окно и юркнул в него, чуть не прокатившись кубарем по скользкому линолеуму. Поднялся. Пригладил пятернёй разметавшиеся светлые вихры. Огляделся. По-врачебному холодно, пусто, бело — обыкновенная атмосфера обыкновенного родильного дома.       Позади запыхтели.       — Ну здравствуй, племя младое, незнакомое, на десять минут опоздавшее!.. — произнёс хриплый голос, и ангел, подпрыгнув от неожиданности, обернулся: в неведомо откуда взявшемся кресле сидел, дымя сигаретой, демон в плотном тёмно-сером плаще и такой же аккуратной шляпе: высокий, с выдающимися скулами, римским носом и глубокими непроницаемыми глазами. Он сверился с часами. — Вас не учили, что точность — вежливость королей?       Ангел моргнул.       — Вы… Ты… демон?       Это было гораздо больше похоже на вопрос, чем ему хотелось бы.       — Редкостная наблюдательность. — Его собеседник дёрнул гладким длинным хвостом с кисточкой на конце. — Но я предпочитаю, чтобы меня звали «ангел Ада третьей категории»: посолиднее как-то звучит, не находишь? Нет?       Ангел молчал. Демон мягко поднялся со вздохом, по-кошачьи выгнулся, бросил окурок на пол и придавил его каблуком ботинка.       — Ясно. Что ж, полагаю, мне следует показать тебе офис.       Он крутанулся на месте, и пространство расплылось белёсым дымом, расползаясь и вновь приобретая очертания просторного помещения, разделённого на две равные половины: тёмную и светлую. Посередине располагалась кухонька, на правом и левом концах коридора — двери.       — Итак, там — твой кабинет, там — мой, а здесь, — демон махнул рукой, — нейтральная территория. К подопечному спустимся через три минуты. Тебе хватит?       Ангел кивнул, прижимая к груди папку.       — О да, э-э… спасибо. Да. Я пойду, спасибо.       Он не глядя нашарил дверную ручку, повернул её и спиной ввалился в сверкающую белизной комнату, стерильную, как процедурная, наполненную сиянием и запахом неба — тонким, всеобъемлющим, родным запахом. У окна, за которым светило вечное солнце, стояли компактный стол и пластмассовый стул-вертушка; по бокам высились узкие шкафы. Ангел плюхнул папку на одну из верхних полок. Наверно, ему пора. Он затянул потуже галстук, подобрался и топнул правой ногой, твёрдо и чётко. Пол раздался в стороны, и ангел, плавно двигаясь по спирали, спустился вниз и завис в воздухе над детской кроваткой, уменьшенный раз в шесть. Демон оказался тут же неподалёку.       — Кхм… Вот теперь мы можем официально поздороваться. — Он размял ладонь. — Поздравляю со вступлением в должность, коллега.       Ангел осторожно пожал предложенную руку, сухую и жёсткую.       — Взаимно. Приятного рабочего дня.       — А вам — абсолютно отвратительного.       Демон отступил, равнодушно засвистев какую-то арию из неизвестной оперы; ангел покружил над спящим красным комочком и умилённо похлопал крыльями.       — Какой очаровательный! И маленький!..       — А что, они, по-твоему, сразу трёхметровыми баскетболистами рождаются? — произнёс демон. — Ему не больше двух дней; чист как дитя в самом прямом смысле, нагрешить ещё не успел… Но ты не обольщайся, доброго он тоже пока ничего не совершил.       Ангел поднял голову.       — А имя?..       — Точно! — Демон щёлкнул пальцами и принялся листать появившийся из ниоткуда пухлый календарь. — У нас сегодня… двадцать второе сентября, пятница. Чётный день, значит, ваша очередь называть ребёнка. Действуй.       Ангел задумался. Он никогда всерьёз не рассчитывал, что ему придётся нарекать людского младенца. Это оказалось неожиданно… волнительно. И приятно. Как будто, знаете… Как будто от него что-то зависит, словно он имеет вес.       Но, как назло, все земные имена мгновенно вылетели у него из головы от волнения.       — Быть может… Гм… Енох?       Демон закатил глаза.       — Ты его ещё Сиренью Крокодильевной назови.       — Иаред?       — Пф…       — Мафусаил?       — Пф-ф-ф… Такие имена уж две тысячи лет как не в моде. Ты когда в последний раз на земле был?       Ангел смущённо втянул голову в плечи и сцепил онемевшие пальцы.       — До Второй Мировой.       — Ох, я уж думал, во времена Вавилона, — ехидно цокнул языком демон и тряхнул запястьем с часами. — Думай быстрее, иначе я воспользуюсь моим правом нарушать законы и сам этим займусь.       — Тогда я не знаю… Ну… — Ангел нервно ковырнул пол носком гладкого начищенного ботинка. — А-а… Александр. Да. «Защитник».       — Ага, Шурик, — кивнул демон, вытащил из воздуха красное пушистое перо и бланк. — Впиши его имя во-от сюда.       На соседней кровати счастливая мама внезапно решила, что её сынок однозначно будет зваться Александр. Её мужа на другом конце города посетила точно такая же мысль.       Ангел подумал, что они так и не представились друг другу. Сам он просто-напросто испугался: наслушался от кого-то, что имена ангелов настолько святы, что могут обжечь демонам губы; а прозвища служителей зла, в свою очередь, так заковыристы, что от них язык свернётся трубочкой у любого небожителя. Да это и не важно — кто они друг другу? Так, партнёры…       Ангел и демон стояли на улице и глядели в небо; моросил чистый сентябрьский дождь, целомудренный, чуткий, нежный, каплями оседающий на воротнике твидового кремового пальто и мятого плаща. Демон вздохнул, поправляя шляпу, и сунул руки в карманы. Улица притихла. Мимо проехала, шлёпая по мелким лужам, машина.       Он был одним из тех демонов, которые не родились в рубашке, которых не зовут везунчиками, счастливчиками и баловнями фортуны, чьими красочными отчётами не зачитывается начальство и в чью сторону не кидают завистливых взглядов коллеги (да, я о тебе говорю, Кроули) — у него в руках дело не спорилось, ничего не ладилось, и в раз за разом выстраиваемых безупречных планах обязательно что-нибудь да шло не так. За двадцать столетий, проведённых в подлунном мире — если не считать длительных отпусков — у него с трудом наскреблась бы горстка удачных предприятий. Успешно провёрнутых дел кот наплакал: их легко можно было пересчитать по пальцам левой руки.       И ни одного крупного.       Возможно, это всё же его вина, потому что, когда его посылали к поэтам и писателям, чтобы нашёптывать им непристойные стишки и ввергать в творческий кризис, он часами болтал с ними об искусстве; потому что, вместо того чтобы навевать художникам мысли о богопротивных картинах, он рассматривал кисти, холсты, учился рисовать и немножко… множко позировал; потому что, отправляясь в новый город, он не искушал людей направо и налево, а бродил по выставкам, ярмаркам, музеям и знакомился с местной кухней. Потому что ему слишком нравилась Земля. Потому что он мог отличить Босха от Пикассо, Ахматову от Мандельштама и Листа от Вивальди.       Просто потому что.       Он не был неудачником: ему всего лишь систематически не везло, а это разные вещи.       Пятьсот лет назад он облюбовал себе Россию, в основном из-за того, что славным ребятам, населяющим её, даже не приходилось подсказывать — они великолепно справлялись сами. Стоит только вспомнить Смутное время, эпоху дворцовых переворотов, две революции, гражданскую войну, репрессии, перестройку… А девяностые… Весёленькое времечко. Русские выполняли ежегодный план на сто тридцать процентов — успевай только записывать и сдавать.       Он не любил присваивать себе чужие заслуги, но когда Снизу требуют результатов, волей-неволей приходится изворачиваться, как кошка на сковородке.       А всё началось с Гитлера — его первой значительной победы на поприще искушения. Это как-то само собой вышло: он помог Адольфу завалить экзамен, но неожиданно крошечное будничное злодеяние повлекло за собой целый ряд последствий, на которые демон не рассчитывал. К сведению — он больше ни к чему не причастен. Его вмешательство ограничилось эпизодом с экзаменом.       — Мы не прощаем ошибок, — сказали демону вчера, когда он явился по вызову к начальству, вокруг фигуры которого, внушающей благоговейный ужас, хоть и не вышедшей ростом, шумно вился рой мух. — И не забываем. Не думай, что твоя уловка с Гитлером загладит твои прошлые огрехи. Но ты неплохо поработал с ним, и мы решили, что ты заслуживаешь второго шанса. Отправляйся на Землю. Мы будем следить. Ты ведь понял? Мы всегда будем следить. Не подведи нас.       Шёл дождь. Демон мок и фыркал. Стоящий рядом ангел неловко топтался на месте и поводил отяжелевшими от воды крыльями, явно не зная, что делать теперь.       — Ладно уж. — Демон с глубоким вздохом вынул чёрный зонт и раскрыл его над новоиспечённым напарником. — Ещё заболеешь, а мне тебя подменять…       Ангел благодарно пододвинулся ближе.       Вопреки распространённому мнению, ангелы не плачут: они гораздо чаще гневаются. Это их конёк. Праведный гнев, знаете ли, многофункциональная штука, и весьма полезная.       Демоны… Демоны — всего лишь демоны. Им плакать по должности не полагается.       Как и предлагать ангелам зонтики, между прочим. Но это уже мелочи.       На земле шёл дождь, а если идёт дождь, значит, это кому-нибудь нужно, и не так уж важно, кто плачет — Небеса, Ад, Эйнштейн или Бонапарт. На самом деле важно только одно…       Каков путь от добродетели до порока? Он не столь велик, не длиннее руки — это расстояние от правого до левого плеча, от ангела-хранителя до демона-искусителя.       Впрочем, он предпочитает, чтобы его звали «ангел Ада третьей категории».