Когда плачут ангелы

      С каким звуком падает дерево в лесу, если рядом нет никого, кто мог бы его услышать? Занятный вопрос — один из тех, которыми можно заполнить неловкую паузу, повисшую над обеденным столом. Главное только следить, чтобы ни одно дерево не пострадало в результате этого мысленного эксперимента.       «С каким звуком падает яблоко на траву первозданного сада?» — загадка не менее интригующая, но на неё ответ точно не получится отыскать. Как известно, вышеобозначенное яблоко так и не упало на землю под тяжестью собственного сока. Оно было сорвано.       Слышно ли мяуканье кота в пустыне, если рядом никого нет?       Впрочем, «никого нет» было бы всё же преувеличением. Ангелы, даже такие добрые, как тот, о котором пойдёт речь, обычно обижаются, когда их принимают за никого. Если вы их не видите, это ещё не значит, что их нет и они не могут читать вашу утреннюю газету через плечо.       Солнце, застывшее ровно посередине небосвода, палило ярко и беспощадно; его лучи, раскинувшиеся натянутыми струнами арфы, скользили по золотистым песочным гребням дюн. Пахло нагретым воздухом и немного — солоноватой медью. Не было видно ни единой тучки, но всё пространство вокруг напряглось и замерло, сгустившись, словно в ожидании грозы; даже звуки — и те утопали в неподвижных песках, по которым тысячелетья не ступала нога человека. Земля и небо напряжённо вглядывались друг в друга. Это место, дрожащее в полуденном мареве, было равноудалено от любой точки земного шара и от себя самого.       Ангел неловко переступил с ноги на ногу, задрав белокурую кудрявую голову вверх и сощурив голубые глаза.       — Мы не должны были сюда приходить, — неуверенно сказал он. Большой чёрный кот, сидящий у него на плече, невозмутимо лизнул лапу.       — Ты твердил это всю дорогу.       — Потому что это правда! Поверить не могу, что позволил себя уговорить.       Кот довольно мяукнул. Если приглядеться, можно было заметить, что зрачки у него выглядят больно человеческими для представителя кошачьих.       — Пора бы уже выработать иммунитет к искушению, золотце, — заметил он со снисходительной нежностью и потянулся, задев ангела хвостом по уху. — Сколько лет братаешься с чёртом…       Ангел недовольно повёл плечами, так что кот, тихо зашипев, выпустил когти и вцепился в кремовое пальто, чтобы не упасть на жадно шуршащий песок.       — «Братаешься» не совсем то слово, которое уместно в нашей ситуации — и к тому же, ты знаешь, что с моим иммунитетом всё в полном порядке! Это только ты… вьёшь из меня верёвки.       Кот фыркнул. Или, по крайней мере, издал звук, подозрительно напоминающий фырканье.       — Вот это претензии.       Ангел несчастно вздохнул.       — Ну почему мы должны были отправиться именно сюда? Разве на Земле не осталось достойных посещения мест?       — Все достойные посещения уже нами посещены. Разве что ты захочешь пойти на второй круг…       — А в космосе? — спросил ангел с робкой надеждой приговорённого к повешению, интересующегося, не снесло ли виселицу ураганом. Морда кота изобразила кошачий эквивалент приподнятой брови.       — Где, например?       — Где угодно! Галактика Андромеды? Созвездие Тельца? Альфа Центавра, в конце концов!       — И что мы там будем делать? — саркастично поинтересовался кот. — Там нет ни одного кинотеатра! И атмосфера совершенно не подходящая для чтения книг. Право же, золотце, я думал, те выходные на Сатурне пять лет назад убедили тебя, что лучше сада земных наслаждений на свете ничего нет. И то, на Сатурне всё-таки было повеселее. Там хотя бы есть кольца!       Ангел сник. Кот, чутко уловив перемену в его настроении, потёрся о чужую щеку и замурчал.       — Вот увидишь, золотце, это будет весело.       — После таких слов у нас всегда начинаются неприятности, — понуро заметил ангел, почти бессознательно поднимая руку, чтобы погладить охотно подставившегося под прикосновения кота.       — Не на сей раз! Это место перевыполнило свой план по неприятностям ещё шесть тысяч лет назад. — Кот игриво лизнул ангела в ухо. Тот даже не поморщился. — К тому же, ты обещал, помнишь? «Выбирай место, Адрамелех, поедем куда пожелаешь!». Мы торчали три месяца в Пушкинских Горах, как ты хотел? Торчали. Теперь моя очередь.       Анастиэль снова вздохнул, позволяя коту чёрной упругой тенью спрыгнуть с его плеч, и покачал головой, когда его легонько дёрнули за вихры смуглые пальцы.       — Да, но откуда мне было знать, что ты выберешь именно это место. Ты просто знаешь, что я не могу тебе отказать. И пользуешься этим.       Сбросивший кошачий облик Адрамелех, улыбнувшись, поцеловал его в шею, не переставая мурлыкать.       — Разве я когда-нибудь это отрицал, золотце?       Сверху вниз на них смотрела стена Эдема.       — Потерянный рай, говорите? — промурчал Адрамелех довольным голосом, как после очередной удавшейся шалости. — Мы нашли.       Анастиэль только сокрушённо покачал запрокинутой головой, не сводя сосредоточенного подозрительного взгляда с белоснежной, не тронутой желтизной, стены, сложенной из крупных плит, вытесанных из блестящего материала неизвестного происхождения. Со стороны могло показаться, будто ангел играет в гляделки с огромными деревянными воротами, безразлично смотревшими сквозь незваных гостей за горизонт, туда, где золотился тонкий шлейф солнца. На восток. Вслед покинувшему Эдем человечеству.       — Выходит, Гумилёв соврал: никаких красных роз у ворот я не вижу… — пробормотал Адрамелех и ласково ткнул ангела локтем в бок. — Выше нос, радость моя. Помнится, я ещё полгода назад обещал тебе пикник в саду…       — Есть сад, а есть Сад! — нервно повёл плечами Анастиэль и, вздохнув, сжал переносицу. — Хорошо. Раз уж тебя не переубедить… встань за мной.       Адрамелех нахмурился.       — Это ещё зачем?       — Мы собираемся войти в Эдем! В райский сад! Это колыбель любви Всевышней — я до сих пор чувствую её отпечаток на каждом камне здесь. Уж прости, если я не хочу, чтобы тебя испепелило на месте потоком небесного света, который может хлынуть из этих ворот.       — Я буду в порядке, не беспокойся — легкомысленно отмахнулся Адрамелех, хлестнув себя по бедру хвостом. — В конце концов, ещё до изгнания Людей сюда проник Змей, и с ним ничего не…       — Даже Змею хватило инстинкта самосохранения сделать подкоп, а не заходить через парадный вход, — пробурчал Анастиэль. Его глаза полыхали чистой обжигающей синевой, и уверенный голос звенел, как Господняя сталь. — Это не обсуждается, Адрамелех. Встань за мной.       На его лице была написана упрямая решимость, такая, которая рождается из пережитого однажды страха и пробравшейся под кожу беспомощности — это выражение никогда полностью не покидало его глаз с того памятного не случившегося Апокалипсиса. Адрамелех знал, что с таким Анастиэлем бесполезно спорить. Его ангел так до конца и не вернулся с Армагеддона.       — С глаз долой — из сердца вон, — драматично вздохну он, приложив ладонь ко лбу. Анастиэль, смягчившись, приподнялся на носочки и поцеловал его в нос.       — Изыди, дух беспокойный, дух порочный, — с лёгкой улыбкой сказал он. Адрамелех, недовольно пошипев для вида, отступил на три шага; Анастиэль развернулся к эдемской стене. Медовую тишину пустыни нарушил глубокий вздох. Набравшись воздуха и храбрости, Анастиэль расправил плечи, приподнял голову, сощурился, очертил плавный полукруг правой рукой, и в бледную ладонь легла рукоять короткого плоского меча, предостерегающе блестящего на солнце. Над копной светлых кудрей осыпался позолотой тонкий нимб; за спиной с едва слышным хлопком распахнулись мощные белые крылья. Адрамелех чихнул. От разлившейся в воздухе небесной благодати рябило в глазах.       Анастиэль сделал несколько широких уверенных шагов к эдемским вратам; опущенный меч с тихим шипением оставлял за собой змеевидный след в песке, крылья подрагивали. Адрамелех наблюдал за ним, не шевелясь. Даже его хвост замер, изогнувшись ломаной запятой. Анастиэль медленно дотронулся до нагретого кольца, перевёл дух, прошептал быструю молитву и потянул на себя.       Врата отворились.       Без скрипа, без скрежета — легко и беззвучно, словно все эти тысячелетия ждали возможность вновь отворить проход в райский сад. Впрочем, «вновь» здесь излишне — в конце концов, в прошлый раз эти ворота отворили дорогу не в, а из Эдема. Люди ушли из него, не оборачиваясь, и так ни разу и не вернулись навестить свой первый земной приют. Очевидно, ни одного из них не привлекала в достаточной степени перспектива пикника в саду.       Адрамелех с показной внимательностью осмотрел себя и заметил не без доли ехидства:       — Кажется, я всё ещё не развоплотился. Кто бы мог подумать.       Анастиэль нетерпеливо махнул рукой. Его нимб померк и растаял, крыли исчезли, а меч он спрятал в пальто — к великому неудовольствию Адрамелеха, надеявшегося, что однажды Анастиэль с концами потеряет эту клятую штуковину. Она наверняка и подпитывала его вечный параноидальный страх, что однажды им придётся сражаться с силами Ада и Рая, ополчившимися на них сообща.       — Идём уже.       В Эдеме было тепло. И свежо. И очень, очень светло. Анастиэль осторожно шагал по изумрудно-зелёной траве, вертя головой; в клонящихся к земле кронах высоких деревьев мелькали разноцветные хвосты птиц, заливавшихся мелодичными трелями, где-то в отдалении шумел водопад, густо благоухали пышные радостные цветы. Адрамелех, на локте которого висела корзинка для пикника, шёл рядом, насвистывая что-то вполголоса. Прислушавшись, Анастиэль понял, что это «Сад Эдема». Невзирая на собственное беспокойство, он едва удержался от улыбки. Вот же шутник…       Нельзя было наверняка сказать, по какой климатической зоне они брели: в Эдеме северная тундра и тропические джунгли, как карты в перетасованной колоде, даже не то что существовали бок о бок, а вовсе сливались в одно. Разделение, эта величайшая иллюзия мироздания, тоже пришло в природу после грехопадения. Анастиэль задумался об этом, увидев, как мирно паслись рядом лев и антилопа. В воздухе совсем не пахло кровью. Только светом и немного — чистой водой.       — В какую сторону к Древу Познания? — спросил Адрамелех, остановившись на очередной поляне. Анастиэль, всё ещё погружённый в размышления, тоже автоматически притормозил.       — Я не помню, прошло столько ле… постой, зачем тебе туда? — Он с подозрением воззрился на Адрамелеха, который с невинным видом пожал плечами.       — Где ещё устраивать пикник? Серьёзно, золотце, пробраться в Эдем и не посмотреть на Дерево познания добра и зла? Это всё равно что приехать в Париж и не посетить Эйфелеву башню! Это против всех канонов туризма!       Анастиэль устало потёр лоб.       — Мы не тури… ах, какая, прости Господи, разница! Я всё равно не помню.       — Ты указал туда дорогу Змею! — слегка обиженно заметил Адрамелех. — Видишь, даже у этого проходимца Кроули был пикник под яблоней.       Анастиэль, залившись румянцем, только развёл руками, стараясь не выглядеть особенно виновато.       — Это было шесть тысяч лет назад! Ты знаешь, какие у меня беды с памятью. К тому же, я уверен, что Древо Познания, совсем как твоя хвалёная Эйфелева башня, переоценено. Наши яблони дома в сто раз поприятнее будут.       Адрамелех приподнял брови.       — Потому что ты им поёшь?       — В том числе. — Анастиэль снова зашагал, не оборачиваясь. Он знал, что Адрамелех последует за ним. — И вообще, учитывая, что нас не должно здесь быть, может быть, лучше держаться подальше от самого эпицентра неприятностей. Не привлекать к себе внимания.       Сзади фыркнули.       — Ты напрасно волнуешься, я же тебе уже сказал, — авторитетно заявил Адрамелех, поравнявшись с ним. — Мы не совершаем ничего противозаконного. Из Эдема изгнали не нас, а людей.       — Всё равно не стоит испытывать судьбу.       — Тут даже нет никого, кроме нас! — Адрамелех описал рукой красноречивый полукруг и запутался корзиной в лианах. Высвободившись, он спросил с игривым задором:       — Или ты боишься, что сам Господь снизойдёт сюда и отругает нас за то, что мы вошли без стука?       Анастиэль бросил на него хмурый взгляд, в котором читалось привычное невысказанное «Не богохульствуй».       — Можно подумать, что ты на это и надеешься.       — Нет, — отмахнулся Адрамелех. — Мне хватило разговоров с Богом на шесть тысяч лет вперёд и задавать Ей вопросы я не намереваюсь.       Его лицо на мгновение стало задумчивым. Анастиэль ощутил укол тревоги.       — Ну, может, только один. «Можешь ли Ты создать камень, который Сама не сможешь поднять?».       Анастиэль осуждающе махнул на его материализовавшимся крылом.       — Адрамелех.       — Всего один вопрос, что может случиться? — Адрамелех.       Тот рассмеялся, запрокинув рогатую голову.       — Шучу, золотце! Никаких бесед с Богом без твоего разрешения.       Анастиэль снова вздохнул — в сотый раз за этот неумолимо долгий день.       — Тебе не требуется моё разрешение, чтобы беседовать с кем угодно, и ты это знаешь. Я беспокоюсь, потому что…       Он внезапно остановился на середине шага и схватил Адрамелеха за рукав. С соседнего дерева с громким хлопаньем крыльев вспорхнула птица. Адрамелех, обеспокоенно сдвинув брови, заглянул в побелевшее от волнения лицо Анастиэля, на котором выступила испарина, и проследил направление его взгляда: на земле перед ними виднелся ясный отпечаток человеческой ноги, казавшийся таким свежим, словно его оставили считанные минуты назад. Разумеется, он не принадлежал ни одному ныне живущему человеку. С первого взгляда было понятно, что тот, кто прошёл когда-то здесь, оставив свой след в мягкой грязи, в жизни не носил обувь.       — Кажется, мы нашли путь к яблоне, — вполголоса промурлыкал Адрамелех, задумчиво глядя на цепочку следов. Анастиэль сглотнул.       — Шесть тысяч лет… и до сих пор…       — Не думаю, что Эдему знаком принцип времени в привычном нам виде. — Адрамелех пожал плечами и бережно повёл за собой Анастиэля, обошедшего отпечаток в земле широким полукругом. — Впрочем, тут тебе виднее. Я никогда не нёс службу в райском саду.       Не перестающий оглядываться через плечо Анастиэль слабо вздрогнул. Адрамелех крепче сжал его предплечье.       — Золотце, прости, я не имел в виду…       — Я ведь даже толком с ними не разговаривал, — перебил его Анастиэль. Его голубые глаза затуманились тихой грустью далёких воспоминаний. — Но я… время от времени проходил мимо и видел их. Издалека. С тех пор прошло столько веков и многое забылось, но — знаешь, ей очень нравились бабочки. Она считала их особенно удивительными. Я иногда поднимал крыльями ветер, сгоняя к ней самых больших и ярких бабочек. Это всегда делало её такой счастливой.       Они прошли мимо кучки свежей земли, словно кто-то выкопал — или, вернее, прокопал снизу — длинный тоннель в почве. Адрамелех заметил краем глаза след гибкого змеиного тела, отпечатавшийся в податливой грязи, и поспешил аккуратно развернуть Анастиэля в другую сторону.       — По крайней мере, погода замечательная для пикника, — сказал он с фальшивой весёлостью. — На небе ни облачка, воздух чудесен, и…       — Вот и она, — проговорил Анастиэль севшим голосом, остановившись. — Яблоня.       Адрамелех поднял взгляд — и у него помимо воли перехватило дыхание: в нескольких десятков метров перед ними на пологом склоне раскинулось мощное высокое дерево. Его кора покрылась нежно-зелёным мшистым ковром, корни перевились между собой, как клубки змей, а среди густой, неуловимо сияющей на солнце листвы виднелись крупные ярко-красные яблоки, каждое размером с человеческую голову. Адрамелех склонил голову набок и едва удержался от того, чтобы не присвистнуть от удивления. Потом его внимание привлёк предмет слева от него, пульсирующий огнями; Адрамелех пригляделся и внезапно для самого себя нервно рассмеялся.       — Выходит, Кроули не врал насчёт большего неонового знака с надписью «Не трогать!».       Анастиэль рядом с ним тихо выдохнул и высвободил руку.       — Не могу поверить, что она всё ещё плодоносит, — проговорил он себе под нос. — Для чего? Для кого?       Адрамелех пожал плечами и переложил корзинку с едой из одной руки в другую.       — Кто знает. Вдруг яблоки понадобятся снова? Для проекта «Человечество 2.0»? Никогда не знаешь, когда Всевышней придёт в голову идея провернуть ещё раз эксперимент со сбежавшими из райской клетки хомячками…       — Не богохульствуй, — по привычке вставил Анастиэль, выглядевший глубоко встревоженным описываемым Адрамелехом сценарием.       — Золотце, ты знаешь, что я прав — бессмысленно отрицать, что именно в этом как раз и может заключаться План. Любой творец вам скажет, что создание шедевра требует неопределённого количество черновиков. Может быть, мы — неудачная попытка номер один. Или два. Или даже три — кто возьмётся сосчитать! Я боюсь, всё это немного… как там говорят Наверху… ах да, непостижимо.       Анастиэля передёрнуло.       — Она бы не стала… нет. Нет. Всё это — люди, уход из Эдема, шесть тысяч лет, Александр, недо-Апокалипсис, ты и я — мы не можем быть просто черновиком. Это неправильно.       — Это непостижимо, — благодушно поправил Адрамелех и похлопал ладонью по крышке корзинки. — Ну, где устроим пикник? Я думаю, лучше сесть под самой кроной — там очень приятная тень. Отличное место для занятий любовью.       Анастиэль, поглощённый размышлениями, на этих словах встрепенулся и чуть не выпустил крылья от неожиданности.       — Ты серьёзно?       — Я всегда серьёзен в таких вопросах, золотце, — почти обиженно отозвался Адрамелех. — Не понимаю, чему ты удивляешься. Как известно, ещё Всевышний так судил и тайну страстного сгоранья к небесным тайнам приобщил. Совместим приятное с… ещё более приятным.       — Но не в Эдеме же!       — Почему нет? — резонно спросил Адрамелех. — Чем Эдем отличается от собора Святого Петра? Почему там можно, а здесь нельзя?       Анастиэль так опешил от потока контраргументов, что забыл продолжать шагать и остановился как вкопанный. Крылья от изумления тоже всё-таки появились.       — Во-первых, Эдем отличается всем! — горячо возразил он, мотнув светловолосой кудрявой головой. — Во-вторых… во-вторых, в соборе Святого Петра тоже нельзя! Храм это дом Божий! Невежливо прийти к кому-то в гости и там… что ты смеёшься, Адрамелех, я говорю серьёзно! В соборе ведь даже ничего не было!       — Не от недостатка желания, поверь, — сквозь слёзы ответил Адрамелех, отсмеявшись. — Святая земля такое дело… можно, конечно, в воздухе, но слишком много мороки.       Анастиэль упёр руки в боки.       — Поверить не могу, что ты собирался предложить что-то подобное. Да ещё на глазах у прихожан, святые пёрышки…       — Они бы нас не увидели.       — Важен сам факт! — Анастиэль вздохнул и движением плеч спрятал крылья. — С тобой невозможно никуда ходить.       Адрамелех отмахнулся с лёгкой улыбкой.       — У меня просто много замечательных идей, которые ты не ценишь по достоинству, золотце. Давай, выбирай место для пикника.       Они устроились среди корней и высокой травы, расстелив небольшой плед около самого ствола Древа. Анастиэль задумчиво угощался персиковым пирогом и эклерами; Адрамелех, мурлыча, пил чай, щедро приправленный сбитнем. Солнце, всё так же висящее посередине небесного купола, продолжало светить мерно и бесстрастно, но не так безжалостно, как в пустыне за стенами райского сада. Птицы не пели. Очевидно, ни одна из них не осмеливалась ютиться в ветвях Дерева Познания.       Когда эклеры и сбитень закончились, из корзинки достали книги: Анастиэль, рассеянно перебирая одной рукой волосы Адрамелеха, другой придерживал одно из первых изданий «Аси» Тургенева; Адрамелех, опустивший голову ангелу на колени, листал «К востоку от Эдема» Стейнбека. В долине у подножия холма шуршали листья, выводя шёпотом всё ту же вечную мелодию, что и шесть тысячелетий назад. Словно и не было ни грехопадения, ни первых людей, ни змея. Словно и этой величественной яблони тоже нет и никогда не было. Адрамелех чутко прислушивался к посвисту ветра, стараясь уловить в нём весть о чьём-то — Чьём-то? — приближении, но Эдем оставался блаженно спокойным.       Только человеческий след в свежей грязи и одно недостающее яблоко среди шелестящей кроны напоминали о разыгравшемся здесь когда-то трагифарсе.       Анастиэль заложил книгу собственным пером и нахмурил лоб.       — Как думаешь, мы бы знали, если бы… если бы наш мир был не первым, сотворённым Господом?       — Я думал, ты считаешь, что Всевышняя не разменивается на черновики, — отозвался Адрамелех, не отрываясь от чтения. Анастиэль поёрзал.       — Считаю. Наверно. Но всё-таки — мы бы знали? Как-нибудь?       Адрамелех неопределённо помычал.       — Если бы Господь не хотел, не знали бы. Зачем отнимать у нас чувство собственной важности, идущее рука об руку с осознанием своей универсальности и неповторимости? Одно дело — яйцо Фаберже, другое — киндер-яйцо, поставленное на массовое производство. Сегодня один мир, завтра — второй, послезавтра — третий… Если бы у меня на каждую вселенную уходило всего по неделе с выходным в воскресенье, я бы точно слепил штук двадцать, пока не надоело.       Анастиэль прикусил губу, глядя на солнце, не щурясь. Падающий сквозь листья яблони свет играл на его светлых кудрях.       — Но это уже не черновики, — наконец сказал он. Адрамелех опустил Стейнбека, заслышав задумчивые, но уверенные нотки в чужом голосе. — Черновик одной картины и многообразие разных полотен — не одно и то же. Чтобы создать новый мир, не обязательно уничтожать старый, а черновики приносятся в жертву шедевру — их утилизируют, сминают, выбрасывают, не считают достойными существования. Так можно поступить с прообразом симфонии или текста, но… но с целым миром? Нет. Нет, я не могу это принять. Зачем давать жизнь, зная, что отнимешь её?.. Это так бессмысленно жестоко.       Адрамелех отложил книгу, медленно сел и мягко, словно боясь вспугнуть, взял ангела за запястье.       — И ты ещё переживал, что это я приду в Эдем и начну бросаться во Всевышнюю вопросами. — Он помолчал, но Анастиэль не ответил и не отнял руки. Но и взгляда, теряющегося в небесной синеве, не опустил. — Золотце? Ты в порядке? Я тебя расстроил?       — Нет, — вздохнул Анастиэль и тут же удивлённо моргнул, когда ему на нос села, взмахнув хрупкими крыльями, нежно-голубая бабочка. — Нет, Адрамелех. Прости, это, наверно, Сад так на меня действует — нагоняет воспоминания.       Он слегка мотнул головой, и бабочка улетела. Адрамелех проводил её взглядом.       — Может быть, — медленно начал он, выводя хвостом на траве ленивым полувосьмёрки, — если наш мир не единственный, то где-то есть вселенная, в которой Бога не существует.       Это привлекло внимание Анастиэля — он сел полубоком и посмотрел на Адрамелеха в упор, склонив голову набок в недоумении.       — Как так?       — Вот тебе философский кубик Рубика. Может ли Господь создать мир, в котором Его нет и никогда не было?       — Невозможно, — убеждённо заявил Анастиэль. — Всевышняя суть сама ткань мироздания, Она всеведуща и вездесуща. Она есть всё и во всём. Так что Она не может, просто никак не мо…       Он запнулся на середине предложения и в панике закрыл себе рот руками. Адрамелех игриво улыбнулся.       — Не богохульствуй, — сладко сказал он и щёлкнул ангела по носу. — Тебе по статусу не положено.       — Я просто считаю, что это бессмысленно, — попытался оправдаться Анастиэль. — Если нет Господа, то что, получается, и нас нет? Ни ангелов, ни… ни демонов? Совсем?       — Совсем, — глубокомысленно кивнул Адрамелех. Он щёлкнул пальцами, и в его ладонь упало небольшое недозрелое яблоко; Анастиэль покосился на плод с неозвученным беспокойным неодобрением. — Любопытный, должно быть, вышел бы мир. Я бы на такой посмотрел. Впрочем, не думаю, чтобы он сильно отличался от того, в котором обитаем мы с тобой, золотце — в конце концов, людям во все века на всех континентах никто не мешал выдумывать, изобретать и открывать существующих и несуществующих богов самых разных мастей. Ещё Вольтер сказал: «Если бы Бога не было, его следовало бы выдумать».       Анастиэль нахмурил тонкие брови.       — И все войны, которые велись во имя славы Господней, повторились бы вновь — даже если бы не было Сторон, ведущих счёт спасённым или проклятым душам.       — Шахматная партия разыгралась бы точно так же, пусть и без участия игроков, — поддакнул Адрамелех, потирающий яблоко о рубашку. Анастиэль отобрал у него плод от (первородного) греха подальше и поджал губы.       — Тогда это вдвойне бессмысленно.       — Или вдвойне непостижимо. Верни яблоко, золотце.       — Ну уж нет, — упрямо отозвался Анастиэль и запустил яблоком в ближайшие кусты. — Только вкушения запретного плода нам не хватало. К тому же, оно ещё зелёное.       — Запретный плод был нами давным-давно съеден, сгрызен, сварен в компот и запечён в шарлотку, так что беспокоиться, во-первых, поздно, а во-вторых, не о чем.       — Адрамелех.       — Я уже демон, что мне будет? Ниже Падать некуда.       — Адрамелех.       Хвост обиженно метнулся по траве.       — Какие из нас туристы, если мы даже…       — Только не говори, что прийти в Эдем и не съесть плод с Дерева Познания это всё равно, что приехать в Париж и не попробовать круассан, — перебил Анастиэль, приподняв брови с мягкой улыбкой. Адрамелех скрестил руки на груди.       — Тебе недостаточно было украсть моё сердце, теперь ты крадёшь ещё и мои реплики, золотце?       Не переставая улыбаться, Анастиэль опёрся одной ладонью на землю, потянулся вперёд и поцеловал Адрамелеха в уголок рта.       — Да-да, дело именно в этом и совсем не в том, что ты становишься предсказуемым с годами.       Адрамелех, подобревший от поцелуя, при этих словах снова нахохлился с показной обидой.       — Не такой уж я и древний! Может, я старше тебя на пару звёзд, но кто в наше время обращает внимание на такие вещи!       — Никто. Совершенно никто, — с готовностью согласился Анастиэль и снова поцеловал его — на этот раз в щеку. — Повернись. Почищу тебе крылья.       Адрамелех успел задремать, пока Анастиэль, напевая себе под нос старинный романс, скрупулёзно трудился над приведением в порядок его больших чёрных крыльев, аккуратно избавляясь от выпавших перьев и смахивая накопившуюся от редкого использования пыль. Адрамелех не часто и с неохотой выпускал свои крылья — успел отвыкнуть за шесть тысяч лет от того, что они у него вообще есть — но Анастиэль заботился о них с особой тщательностью, напоминая постоянно разминать их, чтобы заново приучить к нагрузкам и напомнить застоявшимся мышцам, каково это — летать.       Чистка подошла к концу. На солнце наконец набежала лёгкая тучка. Адрамелех, сам не заметивший, как перевоплотился в кота, только зевнул и свернулся клубком на ангельских коленях, отвечая полусонным мурлыканьем на почёсывание за ухом. Анастиэль продолжал что-то петь вполголоса — кажется, на сей раз это была песня из какого-то советского кинофильма. Адрамелех спал и ему снились яблоки. Много, много засахаренных яблок, разрезанных на тонкие дольки и покрытых нежным слоем карамели. Ради таких вполне можно рискнуть изгнанием из Эдема — хотя, к счастью, ему никогда не придётся проверять эту теорию на себе.       Кто-то мягко поднял его на руки и опустил на землю; Адрамелех разлепил один глаз, но его тут же погладили по спине с тихим «Спи, спи», и он, успокоенный запахом ангела, опять заснул. Когда Адрамелех окончательно проснулся, Анастиэля нигде не было видно. Это было странно, но не страшно. Ангел мог решить отправиться на одиночную прогулку, в конце концов. Адрамелех потянулся, царапнув по земле выпустившимися коготками, взмахнул хвостом и отправился на поиски — сбежал с пологого холма, на котором они отдыхали, и, влекомый отчасти кошачьим, отчасти демоническим чувством направления, направился к краю Эдема, на восток, к Воротам. Сад расступался перед ним, всё такой кристально-чистый, полный прозрачного солнечного света и птичьих трелей, но в этом умиротворении крылось отдалённое эхо беспокойства: в воздухе, напоённом цветочными ароматами, витало едва ощутимое предчувствие надвигающейся грозы. Адрамелех ощущал, как электризуется его шерсть.       Хорошо, что жизнь в Петербурге раз и навсегда приучила его не выходить из дома без зонта.       В тени восточной стены Адрамелех остановился, навострив уши, и тихо зашипел: в десяти-пятнадцати метрах перед ним стояли два пластмассовых стула и раскладной стол, уставленный дюжиной пустых и полупустых винных бутылок. Рядом на траве виднелась стопка книг и… это что, комнатные растения в горшках? Адрамелех обошёл по почтительной дуге особенно раскидистую монстеру и поспешил вперёд, решив позже осмыслить тот факт, что не они одни выбрали Эдем местом для пикника. Сначала в любом случае нужно было отыскать Анастиэля.       Ангел стоял на стене спиной к Саду; пустынный ветер слабо трепал его распахнутые крылья и полы твидового пальто. Адрамелех бесшумно вскарабкался наверх и потёрся о ноги Анастиэля, тихо мяукнув.       — Наслаждаешься пейзажем?       — Дождь собирается, — ответил Анастиэль, не отрывая напряжённого взгляда от горизонта. К востоку от Эдема действительно собирались тучи, обещавшие первоклассную грозу. — Здесь очень редко шёл дождь. Деревья и цветы просто… росли сами по себе. Когда люди ушли, была гроза. И вот сейчас тоже… Это что-то значит.       — Иногда гроза это просто гроза. — Адрамелех, принявший человеческий облик, потянулся, махнув хвостом. — Ты точно в порядке, золотце? Всё ещё грустишь из-за нашего разговора?       Анастиэль переступил с ноги на ногу.       — Я не грущу. Я… думаю. О черновиках и не только. — Он внезапно оторвал взгляд от предгрозовой пустыни и нервно повернулся к Адрамелеху. — Если наш мир и правда должен быть принесён в жертву другому, если в этом заключается План, если… если это значит, что мы никогда не встретимся как мы, для нас ведь всё равно есть шанс? Хоть один из нас сможет попасть в тот новый мир. Хоть один из нас будет наброском, достойным перенесения на холст.       Адрамелех взял его за лихорадочно горячую бледную ладонь.       — Золотце, ты только накручиваешь се…       — Ты бы смог догадаться, что я был? — спросил Анастиэль с выражением тайного мучения на лице. — Если бы из нас двоих остался только ты, а меня никогда не было… ты бы смог вообразить меня? Додумать?       Среди отдалённых туч блеснула первая молния. Адрамелех несколько минут смотрел в чужие сосредоточенные глаза, горящие единственным вопросом, и наконец медленно ответил:       — Нет. Нет, золотце, я не думаю, что смог бы. — И прежде, чем Анастиэль успел ответить, он продолжил:       — Пытливость твоего проницательного ума и доброта твоего чистого сердца лежат за гранью даже моего всеобъятного воображения, поэтому я едва ли мог бы создать твой образ исключительно в чертогах своего разума. Как говорил Декарт, не может несовершенный ум выдумать абсолютное совершенство. Но если бы эта идея была заронена в моё естество, одна она стала бы доказательством твоего существования, и я верю, что узнал бы тебя, даже если бы мироздание низвело нас до скоплений атомов и собрало снова. Если Платон не врал и знание — это действительно припоминание, то я бы узнал бы тебя в толпе по одному взгляду, по одному слову. В любой вселенной.       Адрамелех с нежной улыбкой взъерошил ангельские кудри.       — Но нам нет смысла об этом думать. Я уверен, что Лейбниц был прав и, к счастью или к несчастью, мы живём в лучшем из миров вне зависимости от того, черновик это или нет.       Анастиэль глубоко вздохнул и ничего не ответил. Они оба повернулись к пустыне, держась за руки; скопление туч всё росло и росло, и в воздухе тянуло прохладой. Адрамелех заметил, как во вторую ладонь ангела лёг короткий меч, тускло блеснувший в лучах наконец-то клонящегося к горизонту солнца.       — Мир останется прежним, — сказал Анастиэль и без особенно усилий всадил клинок в стену около себя, ровно под углом в девяносто градусов. — Да, останется прежним.       — Ослепительно снежным и сомнительно нежным., — подхватил Адрамелех, наклонился и поцеловал Анастиэля под ухом. Тот ответил ласковой полуулыбкой. — Мир останется лживым…       — Мир останется вечным, — возразил Анастиэль, не переставая улыбаться. Закатные лучи подсвечивали его светловолосую голову подобием нимба.       Адрамелех пожал плечами.       — Может быть, постижимым…       — …Но всё-таки бесконечным. — Анастиэль вновь повернулся к пустыне, вперил задумчивый взгляд в далёкий, тихий Восток. Пески, познавшие время и вечность и давно поглотившие следы первых людей, миролюбиво шуршали у стены. В вышине зигзагом разрезала тучи очередная молния. — Да будет дождь.       И дождь был.       Тихие, робкие капли разбивались темнеющими пятнами по светлой стене; Адрамелех повёл плечами, и над головой Анастиэля бесшумно простёрлось чёрное крыло. Ангел не повернул головы. Только крепче сжал чужую ладонь.       С каким звуком растёт дерево, если рядом никого, кто хотел бы вкусить его плод? С каким звуком растворяется дверь в мастерскую, где Кто-то расчерчивает миры один за другим, разводя любовь в акварели, разбрызгивая радость всполохами гуаши, вкрапляя надежду короткими мазками масляных красок? Чья неразборчивая подпись остаётся в углу холста, когда картина завершена?       Может быть, картина никогда по-настоящему не завершается. И в мастерской Творца, нанизывающего разноцветные бусины бытия на тонкую прочную нить свободной воли, нет места черновикам, потому что любой, самый небрежный набросок тронут печатью бесконечности. В конце концов, если звёзды зажигают, значит, это кому-нибудь нужно.       У ног Анастиэля вонзённый в стену меч, тлевший шесть тысяч лет, запламенел.