Все, что вы хотели знать про Какаши-сэнсея, но боялись спросить

Память порой играет с нами в странные игры. Что-то врезается в нас, проникая глубоко, но становясь невидимым на поверхности. Что-то остается в нас надолго, и мы живем не зная, какие тайны хранятся в глубинах нашего подсознания. Если бы Умино Ируку сейчас спросили – может ли он поделиться каким-нибудь личным воспоминанием, связанным с Копирующим ниндзя Хатаке Какаши, то он нашел бы, что ответить. Потому что был день, двенадцать лет назад, седьмой день лета, пропахший гарью, смертью и бьющим через край человеческим горем. День, когда на Коноху обрушился Девятихвостый. День уже клонился к закату, и кажущаяся бесконечной битва, неожиданно для всех, закончилась. Тишина оглушала; не содрогалась больше земля, не рушились здания и постройки, а ревущее пламя не пожирало, одинаково легко, могучие стволы деревьев и хрупкие человеческие тела. Ируке удалось незаметно выскользнуть из убежища, где укрывались женщины и дети, и куда его насильно приволок Ямато Тессай, друг его отца. Его неудержимо тянуло к юго-западной окраине деревни, откуда поднимался столб удушливого черного дыма, а зарево догорающего пожара смешивалось с отблеском заката и открашивало небеса кроваво-алым. Ирука бежал – кашляя, спотыкаясь, огибая горевшие дома, разрушенные мосты, рыдающих и кричащих людей; он бежал и плакал на ходу, сам того не замечая. Ту часть Конохи, что особенно сильно пострадала от Девятихвостого, было не узнать – обугленные остовы зданий и поваленные деревья; выжженная до основания земля, а посреди всего этого - люди. Людей было много, и живых и мертвых. Последних, пожалуй, даже больше. Живых покрывала кровь и копоть; они двигались без спешки, движения их были четкими и слаженными, словно работал некий механизм; их лица застыли, подобно маскам. Они перемещались по изуродованной поверхности земли, оттаскивая раненых туда, где виднелись белые униформы шиноби-медиков; мертвых укладывали подряд, в одну линию, сортируя оторванные конечности и головы. Здесь, на поле битвы, не слышно было ни криков, ни рыданий; молчание давило и душило, разрастаясь, будто уродливая опухоль. Ноги Ируки словно бы к земле приросли. Умом он понимал, что должен сейчас помочь этим людям, но не мог сдвинуться с места. Когда первый шок миновал, он вспомнил, зачем он здесь, и обожгло внутри, горячей волной прокатилось по телу, застучало в висках. Ирука рванулся вперед, подобно спущенной пружине; его крик расколол и разорвал давящую тишину. Першило в горле, а дым нестерпимо щипал воспаленные глаза. Он звал родителей. Сколько продолжалось это суетливое метание вперемешку с криками - он не помнил. Помнил лишь, как чья-то рука ухватила его за плечо; лицо человека было смутно знакомым, впрочем, лица всех присутствующих были смутно знакомыми, но совершенно неузнаваемыми. Человек молча указал ему туда, где лежали в ряд тела погибших. Ирука обмер. Но ноги его, казалось, жили своей собственной жизнью – они сами несли его вдоль бесконечной и невероятно ровной цепочки мертвецов, пока, наконец, он не нашел то, что искал. Мать и отец лежали рядом; их лица, почерневшие от гари, были спокойными и живыми. Случайно получилось, или же они умерли вот так – рука об руку, как и жили? Ирука подумал об этом, хотя вроде не должен был сейчас думать ни о чем таком. Слезы пропали, ушли внутрь, и без них стало уж совсем тошно и плохо. Застыв в холодном, горестном недоумении, Ирука долго стоял неподвижно. Когда звуки, запахи и краски окружающего мира начали постепенно возвращаться, он понял, что не один – рядом, над телами погибших, стояли другие люди. И многие, в отличие от него, могли плакать. Горе клубилось в воздухе, оседало серым пеплом на волосах, лицах, одежде. Оно было общим, и его хватало на всех с лихвой. Издалека, сквозь всхлипы, рыдания и треск догорающих веток, доносился плач младенца – тоненький, заливистый и захлебывающийся, и Ирука как-то отстраненно подумал, что младенцу тут взяться неоткуда. Он отчаянно всматривался в лица людей, инстинктивно ища что-то, без чего он не сможет выкарабкаться из этого омута, выжить. Он искал, пока не встретился глазами с парнем, что стоял слева от него, спиной к большой группе людей, в молчании столпившихся вокруг чего-то, или кого-то. Парень был высоким, ломким, беловолосым, с глазами разного цвета и шрамом через левую глазницу; его правая щека пузырилась ожогом, а губы покрывала корка засохшей крови. А взгляд его казался отражением взгляда Ируки – взгляд ребенка, который потерялся и никак не может найти выход. Ирука подумал, что когда он найдет дорогу из темного омута, назад, к свету, то обязательно покажет ее этому незнакомому парню. А потом пришли слезы.