Танец на песке

Лорин лежит под вековыми дубами и клёнами, разметав руки. Мертвенно-бледное лицо выглядит тёплым в ореоле рыжих волос и от того, что листья бросают на него золотистые отсветы. Из уголка рта стекает струйка крови и роняет на листья багровые капли. Рон кружит вокруг, щёлкая затвором фотоаппарата. Выхватывает ракурсы, ловит малейшие перемены освещения. По ясному небу бегут лёгкие облака, оголившиеся ветки то пропускают солнечные лучи, то бросают на лицо Лорин тень. Рон чувствует колебания света собственной кожей, как змея — чуть теплее, чуть свежее, чуть прохладнее. Улавливает, как меняется тон кожи, как рыжие волосы то сияют золотом, то тонут в ржавчине теней. — Всё, — выдыхает он. Задерживает взгляд на разметавшихся локонах, бескровных кистях рук, ресницах цвета корицы… Лорин открывает глаза, обжигая Рона зеленью, и поднимается на локте. Садится, стряхивает с бархата платья осеннюю пыль и слизывает кровь в углу рта. Рон успевает раньше — касается губами губ и делит с Лорин тягучий солоноватый вкус. В который раз. Лорин улыбается, обнажая клыки, и Рон снова хватает фотоаппарат. В каждом мгновении осени есть частичка чего-то прекрасного, а когда рядом Лорин, мир пылает особенно яркими красками. — Клыки не мешают? — хмуро спрашивает Тед. Обычно заказчикам нет дела до того, как работают фотограф и модель. Была бы работа сдана в срок. Но Тед захотел взглянуть — может, подозревал, что новый сотрудник собирает свои фотографии из чужих, а может, просто хотел выбраться куда-то в выходной. Лорин снова улыбается, Рон тоже не сдерживает улыбку. Нынешний век терпим к вампирам. Несколько ярких прядей в волосах, тоннели и пирсинг — и клыки становятся частью образа. Тед позволяет себе лишь чуть-чуть приподнять брови. Лет двести назад он бы плеснул на них святой водой и наверняка первым из горожан взял бы осиновый кол. Однако на дворе хорошее, доброе время. Вместо очередной мучительной смерти Рону и Лорин светят контракт и несколько лет непыльной работы. — Давно сотрудничаете? — Да, — кивает Рон. И сразу добавляет: — У нас отработано несколько образов. То что нужно для рекламы молодёжной одежды. — Я видел портфолио, — кивает Тед. — Спасибо, что разрешили посмотреть, как снимаете. — Он отлипает от ствола, поднимает воротник куртки-авиатора и недоверчиво смотрит на пару. — Не замерзните тут. Позвоните, когда снимки будут готовы. Тед уходит, шурша преющими листьями. Звук осени, запах осени. Тишина оглушает. Кажется, что над парком опрокинут хрустальный купол, и он звенит от внутреннего напряжения, как свод готического храма. Рон обнимает Лорин и зарывается лицом в её рыжие кудри. Цвет осени. Цвет огня и страсти. Лорин отстраняется и тянется за рюкзаком. — Святая инквизиция! Рон, ты взял бокалы? Зачем тащил такую тяжесть? — А ты ждала пластиковые стаканы? — ворчит Рон, расставляя прямо на земле два толстых хрустальных бокала и бутылку. — Варварство! Из горла и то лучше!.. Хрусталь настоящий горный — даже не стекло. Он играет на солнце радужными бликами. Когда кровь из бутылки наполняет бокалы, блики становятся похожи на бриллианты на бархате. Рон поднимает бокал и наклоняет его. Густая жидкость медленно стекает со стенок, на ободке пляшут радужные огни. Некоторые ретрограды опасаются консервантов и предпочитают исключительно свежие напитки, но попробуй добыть такие в центральном парке среди бела дня! Рона передёргивает от воспоминаний о затхлой крови бродяг, отдававшей сивухой и чёрт знает какой ещё дрянью. Нынешнеее время куда лучше. — За тебя, — они с Лорин одновременно поднимают бокалы. Если бы у Рона билось сердце, он бы сказал, что в этот миг оно пропустило удар. Лорин, его Лорин — такая прекрасная, такая гордая, наконец-то в безопасности от судов, костров, от людей, озверевших после очередной войны или мора. Рон любуется кудрями цвета начищенной меди, фарфорово-белой кожей, слегка разрумянившейся после напитка, отблесками колдовского пламени в малахитовых глазах. Лорин подбирает с земли жёлуди, перебирает их тонкими бледными пальцами, и воспоминания волной отбрасывают Рона в те времена, когда желудями звалась игральная масть, а они с Лорин пытались затеряться среди бродячих актёров. Время схлопывается, кусает само себя за хвост. Тогда была такая же осень, так же пылали листья и волосы, и любовь была такой же солоноватой и пряной. Рон обнимает Лорин и крепко прижимает к себе. Телесная страсть ушла много веков назад вместе со стуком сердца и приливами крови. Остались лишь любование и желание защитить. Сколько же они вместе? Он помнил лишь то, что всегда любовался ею. Всегда мечтал запечатлеть её красоту. Углём на камне, пером на пергаменте, красками на досках, бумаге, холсте. И, наконец — фотоаппаратом. Рон помнит, как часами растирал в порошок охру, алую киноварь и медную зелень, по капле подмешивал густое льняное масло, как клал на волосы золотые штрихи, чтобы передать хотя бы отблеск этой невозможной, непередаваемой красоты. Лорин сжимает его пальцы и кладёт голову на плечо. Сейчас, когда вокруг никого нет, можно не дышать, но у обоих вырывается сдавленный, прерывистый вздох. Когда солнце садится, парк окутывают сырые, туманные сумерки. Рон чувствует, что платье Лорин становится чуть влажным от сгущающегося вокруг них тумана. Осенью грань между мирами тонка как никогда, но ни Рону, ни Лорин не хочется любоваться танцем дриад или выслеживать цветочных эльфов. Это зрелище они видели тысячи раз. Интереснее заварить какао, выйти на крышу и любоваться огнями, заодно сделав несколько портретов Лорин — на фоне ночного города и в клетчатом пледе, такие кадры хорошо покупают. Бокалы и пустая бутылка уложены обратно в рюкзак. Куртки надеты и застёгнуты — Рон и Лорин не ощущают ни холода, ни жары, но не стоит привлекать внимание. При выходе из парка Рон оборачивается и снова вскидывает фотоаппарат — пламенеющие клёны и дубы, залитые лучами заходящего солнца, тоже покупают отлично. Композиция и свет безупречны, но чего-то не хватает. Рон смотрит на Лорин. Она понимает без слов — встаёт на дорожку, картинно скрещивает ноги, взмахивает руками, и Рон удовлетворённо щёлкает затвором. В каждом мгновении осени есть частичка чего-то прекрасного, и Лорин — часть это вечной, нестареющей, немеркнущей красоты.