Танец на песке

Вальхалла, чертог Одина, открывает свои двери перед воинами и храбрецами. Тех, кто погиб с оружием в руках, ждёт место за богатым столом, за которым пирует сам Отец Ратей. Счастлив тот, кому норны судили такую судьбу! Хаки досталась совсем другая.

***

— Мысли дурные одолевают… Как вижу её, так словно рассудка лишаюсь… От крестьянина-кэрла, пришедшего за советом, гнусно воняло рыбой. От свёртка, который он положил перед Хаки, несло кислым козьим сыром. Всё в этой проклятой английской деревушке воняло либо рыбьими потрохами, либо другой тухлятиной. Хаки привык — не поморщившись, задрал голову и наставительно произнёс: — Бесы хотят завладеть твоей душой. Читай молитву Деве всякий раз, как смущение найдёт, и впредь не греши. Напоследок Хаки осенил кэрла размашистым крестом, а когда тот отошёл достаточно далеко, сдавленно расхохотался, закусив обтрёпанный рукав. С рыбной вонью ещё можно было смириться: дома, в Норвегии, смердело немногим меньше, особенно летом. Куда хуже был запах глупости, и он мерещился Хаки везде — на берегу, у реки, а в деревне, лепившейся в треугольнике между морем и рекой, он просто валил с ног. Англичан Хаки ненавидел и презирал — так же сильно, как годы назад, когда высадился на берег вместе с Харальдом конунгом. Только конунг погиб, а никчёмный Хаки жил — потому что ему не хватило удачи, чтобы хорошо умереть. Единственное место, где воздух был почище, лежало выше по берегу, на холме. Там высились развалины монастыря, оттуда по ночам вылетали летучие мыши и, как говорили местные, доносились плач и звон цепей. Хаки сходил туда сразу после того, как устроился на новом месте. Ну как, сходил. Доковылял кое-как, привычно опирая бесполезное туловище на руки. Думал помериться силой со здешней нечистью: заговорить-заболтать её до рассвета, а утром, когда древние камни озарит солнечный свет, заставить кое-что исполнить. Только, видно, неудача Хаки была до того велика, что все тролли и цверги попрятались, пока он карабкался вверх по склону. Если они вообще здесь жили, на этом проклятом берегу. Трудно было найти мужа неудачливее Хаки. Даже Харальду конунгу не повезло в той битве при Стамфорд-Бридже, а всё потому, что Хаки поплыл с ним. И не было надежды, что удастся попросить у него прощения после смерти, потому что конунг, ясное дело, попал в Вальхаллу. Хаки же туда хода не было. — Не боишься? Из невесёлых мыслей Хаки вывел женский голос. Говорунья была хороша — чистое лицо, волосы светлые, как солома, синий плащ окутывал её ладно и красиво. Хаки давно таких не видел. — Чего бояться? — хрипло ответил он. — Говорят, дьявол уже неделю как плюёт на ежевику, и кто съест её, будет проклят. Или ты для того и собираешь? Хаки пришёл сюда не за ежевикой, но нарочно сорвал ягоду и бросил в рот. Хоть перебить кислятину после той дряни, что английские кэрлы зовут сыром. — Я и так проклят. А ты, красотка, не боишься? Ты что же, здесь совсем одна? — Меня никто не обидит. Хочешь войти внутрь? Казалось, будто от её волос идёт слабый свет. Хаки даже глаза протёр — не иначе, так вымотался, пока лез по склону, что в глазах рябит. — Мне дальше не пройти, — хмуро сказал он. — Да и тебе тоже. Монастырь разрушили давно. Хаки нравилось, что это сделали датчане. Дома, в Норвегии, он считал их врагами, но всё же датчане были ближе англичан. Было это лет сто назад, а может и больше, и развалины густо заросли ежевикой. Был бы Хаки здоров да в крепких сапогах, никто бы не сказал, будто он боится колючек. Что говорить! Был бы Хаки здоров, не ютился бы вблизи развалин в грязной лачуге. Не кормился бы подачками от глупцов, ходивших к нему, как к святому. Была бы у него совсем иная судьба. — Я знаю, как пройти. Синий плащ скрылся под сводами. Одна арка, которую не видно было с берега, и правда оказалась расчищена: колючие плети были порублены. Внутри было темно. Хаки еле видел очаг в середине, углы же скрывала тьма. — Хорошее убежище, — сказал он. Здесь не было ветра и не воняло рыбными потрохами. — Приходи, когда захочешь. — сказал женщина. И добавила: — Приходи, Хаки-Половинка. — Откуда ты меня знаешь? — Тебя все здесь знают, святой человек. Она так рассмеялась, будто на самом деле знала Хаки давным-давно. Хаки спросил, как её зовут, и она ответила: — Хильд. Хаки спустился к лачуге гораздо быстрее, чем обычно. И подумал, что Хильд немного похожа на его Хельгу. И что будь у него побольше удачи, у них с Хельгой было бы много детей, и все они выросли бы достойными людьми. В тот день, когда они с отцом валили деревья и сами норны потянули за верёвки, он сговорился с Хельгой встретиться как мужчина с женщиной. Он бы пошёл к ней с утра, но отец позвал рубить дерево, нависшее над дорогой, а Хельге велели везти шерсть на ярмарку. Позже все говорили, что в том дереве жил злой дух, и ему непременно нужна была жертва. А на Хаки оно упало, потому что у него было меньше всех удачи. Хаки должен был умереть трижды: от боли, потери крови и горячки. Пока он лежал, в руку ему вложили меч и держали всё время, чтобы он попал в Вальхаллу. Но Один, верно, не захотел видеть такого неудачливого человека в своём чертоге. Хаки выжил. В тот год на Йоль устроили большой пир. Хаки сидел в углу и строгал чурку, когда мимо него прошла Хельга — его Хельга! — и Кольбьёрн, пьяница и выскочка. Они оба были пьяны, и Кольбьёрн стал потешаться, будто Хаки-половинка вместе с ногами потерял и всё нужное мужчине, а значит, Хельге нужен другой. Тогда Хаки бросил топор и попал в голову Кольбьёрну так, что расколол её надвое. Поднялся крик, и отец Кольбьёрна тогда сказал, что не возьмёт виру серебром, а только кровью. Только Хаки этого не слышал. Он смотрел на Хельгу, а она на него. И той же ночью пришла к нему. Они бы поженились, будь у Хаки больше удачи. Но не успели опустеть котлы с йольским пивом, как на деревню напал мор. В ту зиму умерли многие. Отцы Хаки и Кольбьёрна, поклявшиеся о поединке сразу после Йоля. И Хельга. Его Хельга. Много людей умерли в тот год, а Хаки — никчемный, негодный даже для подземного царства Хель, остался жить. Эта Хильд, чьи волосы светились на солнце, была немного похожа на его Хельгу. Поэтому Хаки приковылял к развалинам назавтра. И послезавтра тоже.

***

— Пятый год женаты, а приплода нет. В постные дни не сходимся, частицу креста животворящего носим, на новую церковь пожертвовали… Английский лорд кутался в богатый плащ с меховой оторочкой. Позади переминались слуги, державшие в поводу норовистого коня. Жена лорда не спешилась — дожди совсем размыли грязь вокруг хижины Хаки, и ей, верно, не хотелось пачкать расшитые золотом сапоги. — Крест животворящий не для таких пустяков, — строго сказал Хаки. — Чрево твоей жены заперто грехом гордыни. Смотрю на тебя и вижу, что ночей не спишь, всё думаешь, как твой сын завоюет невиданные земли да получит несметные богатства. Гордыня то и алчность! Богач потупился, а у Хаки чуть кишки не свело от хохота. Еле сдержался. Пришлось даже в хижину ненадолго заглянуть, чтобы убрать глумливую гримасу с лица. — Вот, — он вынес мешочек с травами, которые когда-то собирал от простуды, да сам уже забыл, что туда намешал. — Пейте вместе натощак. А пока настаивается, читайте молитвы, каждый своему святому. И гордыню перебори! Иначе ничего не поможет. Лорд с женой уехали, разошлись и кэрлы, робко подглядывавшие за разговором. Хаки, отсмеявшись, зарыл полученный кошель с золотом в углу хижины. Только пару монет вынул и завязал в край рубахи. Когда он вложил монеты в руку Хильд, то подумал, что она и правда похожа на его Хельгу. Она сначала ахнула, а потом засмеялась. — Ты святой или колдун? Научился превращать камни в золото? — Мне заплатил один богач, — засмеялся Хаки. А потом обнял Хильд. Она тоже засмеялась, но сперва ударила его по рукам и стала расспрашивать про лорда, а потом куда-то убежала. Но вскоре вернулась и позволила снова себя обнять. Они развели костёр из веток ежевики. Он дымил и плохо грел, но Хаки было так хорошо, как было, пожалуй, только с Хельгой. Их голоса и стоны пугали летучих мышей, они метались под потолком, и кэрлы на берегу, верно, решили, что это бесятся местные духи. Хаки подумал, что отдал бы всё золото, лишь бы снова встретиться вот так, под дымными сводами разрушенного монастыря. А ещё он подумал, что у него прибавляется удачи. Но когда утром он спустился вниз, кэрлы рассказали, что лорда, который приезжал вчера, ограбили и убили по дороге из Уилби. Хаки не удивился. Ведь даже Харальду конунгу было не под силу победить его неудачу. Куда уж английскому лорду. Когда конунг решил завладеть Англией, Хаки поплыл с ним. Мыл палубу, стряпал, забивал скот, делал всю грязную работу. Ночами Хаки не спал и всё думал, как рассмеётся в лицо Одину, когда увидит его. Пусть попробует не пустить в свой чертог того, кто сражался за Харальда! Удача Харальда конунга была велика, у него была дружина в Гардариках и он ходил в походы в Африку. Но в Англии он пал и с ним много славных воинов — кроме Хаки, бездарно попавшего в плен. Хаки ждал, что англичане убьют его, и тогда он тоже попадёт в Вальхаллу и попросит прощения у Харальда конунга. Но ему снова не хватило удачи, чтобы хорошо умереть. Англичане пощадили калеку. Три года Хаки прожил в монастыре, крестился, выучил английскую речь и всё ждал, когда навлечёт несчастья на свой новый дом, но, верно, боги решили, что с монахов хватит и того, что есть. Потом Хаки заявил, что монахи забыли своего бога, только пьют и развратничают, и ушёл из Стамфорд-Бриджа сюда, в Уилби. Здесь не надо было ходить на молитвы и работать на англичан. А ещё здесь было море. Ветер был свежим и солёным, как дома, а в ясные дни можно было представить, будто на горизонте виден родной норвежский берег. Так и жил Хаки-Половинка, принося всем несчастья. А всё потому, что норны дали ему злую судьбу при рождении, а боги не дали удачи.

***

В ночь перед Самхейном Хаки выкопал золото, полученное от лорда, и пересчитал монеты. Хранить их дальше не было никакого смысла. Это добытое в бою прячут в болота, чтобы заклясть свою удачу, а Хаки заклинать было нечего. Крыша над головой и еда у него и так были. Дома, в Норвегии, его никто не ждал, так что откладывать деньги на дорогу не стоило. Хаки привязал кошель к поясу и, едва рассвело, направился к развалинам. Тем более, кэрлы трепали языками о разбойниках, хозяйничавших в округе. Говорили, что они убили того лорда и напали на монастырь в Стамфорд-Бридже, где Хаки жил раньше. Надо было предупредить Хильд. Хильд рассмеялась его словам: — Не бойся, Хаки-половинка! Меня никто не обидит. Хаки казалось, что её волосы светились даже в темноте, и что сквозь синий плащ тоже пробивается свет. — Откуда тебе знать? — Я всё знаю. — Тогда скажи, что в этом мешке, — Хаки отвязал кошель, осторожно, чтобы монеты не звякнули. Хильд наклонила голову, а Хаки вдруг услышал шаги и тихий звон железа и увидел тени, стягивающие кольцо вокруг них. — В этом мешке твоя удача, — сказал Хильд. — Смотри на меня, Хаки-половинка! — У меня нет удачи, — сказал Хаки. Тени мелькали вокруг, и Хаки никак не мог понять, видит он их или просто рябит в глазах. Хильд села совсем близко и взяла его за руку. — Есть, и её больше, чем у других. Больше, чем у Харальда конунга. Больше, чем у твоей Хельги. Ты жив, а они нет. Пока Хаки думал над её словами, она обняла его крепко-крепко и сказала: — Пойдём домой. Нет, не в твою лачугу. Домой, Хаки. Они вышли на свет. Снаружи было светло и холодно. А потом его что-то обожгло, перед глазами вспыхнуло и Хильд рядом стала высокой, как сосна. — Идём домой, Хаки! — повторила она. — Переверните его, — прозвучало где-то на краю сознания. Перед глазами у Хаки медленно прояснялось. Он увидел через море родной норвежский берег. А ещё увидел, как в небе открылись золотые врата. За ними был богато украшенный зал, где пировали люди. Хаки узнал Харальда конунга и своего отца, и отца Кольбьёрна. Они пили, пронося рога над огнём, и ели мясо. Хаки повернулся к Хильд, и увидел, что её синий плащ распахнулся, и под ним надеты сияющие доспехи. В руке у неё был рог, и она была очень похожа на Хельгу. Его Хельгу. — Добро пожаловать домой, Хаки-храбрец, — сказала она. — Отец Ратей, Харальд конунг и твой отец давно ждут тебя на пиру. Хаки осушил рог и рассмеялся. Вот почему Хильд носила синее и у неё светились волосы! А он чуть не принял валькирию за проститутку. Хаки швырнул рог на ступени, развернувшиеся у него под ногами, и издал боевой клич, потому что Хильд едва доставала ему до плеча и он снова ощущал под подошвами сапог твёрдый камень. — Святой человек был… — едва различимый шёпот коснулся слуха в последний раз. А потом всё потонуло в грохоте мечей о щиты, которым приветствовали его воины. По глазам ударил свет, и Хаки рука об руку с Хильд-Хельгой зашагал вверх. В Вальхаллу.