Танец на песке

Зверь из Жеводана не боится меча и ружья, Он послан с небес, седьмой из существ. Жеводанский зверь пришёл, ибо грядет гнев Божий Как обещали праведники. Beast of Gévaudan, feared no sword and feared no gun Sent from heaven, the seventh of creatures Beast of Gévaudan, for the wrath of God to come Came to sanction the mass and the preachers       Powerwolf «Вeast of Gévaudan»

      Девчонку трясло, что твою осину. Тряслись худые плечи, тонкая белобрысая коса, руки размазывали слёзы по чумазому лицу.       — Юлькатт, — твердила она, — юлькатт…       Юль — это, видимо, её брата так звали. Был бы богач — звали бы Юлиусом, а так — Юль. Катт — тоже понятно, кот.       По правде сказать, брат её на кота не особо похож. Тощий, белые волосы стрижены кое-как, глазища навыкате, брови в палец толщиной. Скорее на сову смахивает.       Смахивал, поправилась я. Смахивал, пока его волки не задрали. Вернее, один бешеный волк, что уже месяц наводил шорох на всю округу и добрался до новой жертвы. Вышли ребята вдвоём за хворостом, а вернулась одна сестра, с безумным взглядом и трясущимися плечами.       Ян вздохнул и попытался заглянуть девчонке в глаза:       — Вспомни всё ж. Ты близко стояла, вон у тебя платье кровью залито. Это ж волк был, верно? Или… нет?       Девчонка только носом шмыгнула и вперилась в пол. Ян выругался, тряхнул её за плечо так, что клацнули изъеденные гнилью зубы, и толкнул ко мне:       — Займись.              Она так и не поела. Я нагрела ей воды умыться, стянула залитое кровью платье, дала тёплый платок. Напоила горячим, это первое дело при любой болезни. Ложиться она тоже отказалась. Так и села в углу, обхватив колени и уставившись в темноту.       — Мы найдём этого волка, — твёрдо проговорила я. — Найдём и убьём.       Она подняла голову, и её глазища впервые встретились с моими.       — Юлькатт, — повторила она. Подумала и добавила на ломаном французском: — Не поймать.       — Поймаем. Твой брат просто растерялся, а то сам бы его поймал, — сказала я. У девчонки опять набрякли мокрым веки, и я поспешила укутать её поуютнее. — Спи. Если что, зови, я мигом прибегу.       Выйдя в коридор, я плюхнулась на лавку. Как же холодно! Каменный дом простыл сверху донизу, никаких дров не напасёшься, даром что окна задраены наглухо. И темно. Всё время темно.       Чёрный коридор пересекала узкая полоска из-под двери, где мужчины обсуждали охоту. Слов было не разобрать, но, похоже, бранились.       Ещё бы. Волк этот наших раньше не драл. В соседних селениях таскал то ребёнка, то девку, а то и охотника. До нас только слухи доходили — мол, волк-то не простой, а оборотень. Следы оставляет странные, раны — страшные. Мы только смеялись — не сдюжили, дурни, волка изловить, так на колдовство валят. Ну вот и наш черед настал.       Загремели по каменному полу стулья, застучали сапоги, хлопнула дверь. Я не шевельнулась. Без меня выход найдут.       Ян, проходя, толкнул меня в плечо:       — Чего расселась? Покойника обмывать кто будет?       Действительно. Кто как не я.       В погребе царил лютый холод. В темноте поблёскивали бутыли с маслом, жирные бока колбас, копчёные окорока. Я поставила плошку-свечу, поплотнее захлопнула дверь, чтобы не так дуло. От удара наверху зашуршало, с балки свесилась гроздь сосисок и игриво закачалась над покойным.       Отводя сосиски, я было потянулась за ножом — срезать бы одну, пока никто не видит! Но нельзя. Кухарка голову оторвёт. Потом Ян оторвёт голову ей, но мне-то какая с того радость. Правильно, никакой.       Обрывки рубахи на парне присохли намертво, пришлось отмачивать. Вода в тазу побурела трижды, а руки совсем заледенели, пока удалось содрать вонючие лохмотья. Я бросила тряпку на край таза, распрямилась и оглядела отмытого мертвеца.       — Бедняга, — пробормотала я. — Кто ж тебя так.       Грудь и плечо пересекали глубокие раны, как будто парня крючьями рвали. Плечо разодрано до кости. Лица не узнать, сплошные отметины от зубов. Ещё бы девчонке не рехнуться — своими глазами видела, как родного брата превратили в кровавое чучело.       Как же взять этого волка?       Во я растяпа, чистую одежду-то парню не взяла. Ладно, не беда. Завтра оденем, ночь под простынёй полежит. Подоткнув края, как живому, я забрала плошку и вышла.       В дверях столкнулась с Яном. Он принёс факел. Погреб залило светом, а я и не заметила, что фитиль в плошке едва тлел.       — Управилась, — он наполовину спросил, наполовину похвалил. — Иди спать.       Лицо у него осунулось, брови нахмурены, глаза будто внутрь смотрят.       — Сговорились насчёт охоты? — спросила я.       — Угу.       Ян особо болтлив никогда не был, но это даже для него перебор. Крепко задел его, охотника, этот волк.       Я вышла, а Ян ещё постоял над парнем, шуршал простынёй и сердито цокал языком. Ждать его не стала, пошла в комнату.       Девчонка так и уснула сидя, бедняга. Я дождалась Яна, вместе переложили её на мою постель. Я задёрнула занавеску, сняла верхнее платье. От постели Яна доносилась та особенная тишина, которая говорила: меня ждут.       Обойдётся. Как всегда.

***

      За день я намаялась страшно, думала — просплю до полудня. Но проснулась затемно, ещё до петухов. Ян храпел за занавеской. Девчонка уткнулась мне в плечо и сопела, как дитя. Надо днём спросить, как её зовут.       Парня жалко. Они с сестрой не из наших были, откуда-то с севера. Может, от чумы бежали, может, от войны, может, землю не поделили.       Дьявол, как же дурно вышло! Живёшь в голоде и холоде, ходишь по миру ради мелкой монеты и чёрствого хлеба. Одна радость у тебя — помереть в покое, чтобы в ином мире восстать в сиянии своей праведности. Шиш, и такой малости не обломилось.       За занавеской всхрапнули, причмокнули, зевнули. Заскрипели доски, хрустнули суставы — Ян сел на постели и от души потягивался.       Я накинула платье и вышла. Девчонке будет попросторнее.       Ян высекал искру, чтобы запалить лампу. Коротко глянул на меня и снова принялся за своё.       — Огниво тебе новое надо, — сказала я. — Слушай, а как девчонку зовут, не спросил?       — Хельга, — ответил Ян. — А парня — Свен.       — Свен? Я думала, Юль. Ну, Юлиус.       — Свен, — повторил Ян. Набросил на плечи дублет и вышел.       Хоронили Свена в полдень. Я уложила его так, чтобы не очень видны были раны. Сестра уже не плакала — молчала и всё смотрела в никуда. Пришли одни женщины: мужчины уехали до рассвета на охоту. Я повторяла «аминь», а из головы не шли страшные раны, которые я обмывала вчера. Хоть бы поймали эту тварь! Никто не должен встречать такую смерть!       — Не волчьи это раны, — перешёптывался кто-то за спиной. — Дьявол это, послан за наши грехи…       Сзади шикнули, в ответ недовольно фыркнули, но замолчали.       Когда могилу засыпали, я обхватила Хельгу за плечи:       — Идём поедим чего-нибудь.       Она безучастно пошла за мной. На полпути остановилась:       — Юлькатт меня не забирать. Вот! — ткнула пальцем вниз.       Я посмотрела. Трава, наши подолы и выглядывающие из-под них ноги. Мои — в деревянных башмаках и полосатых чулках. У Хельги башмаки кожаные, под ними шерстяные носки, вязаные иглой.       — Не поняла, — нахмурилась я.       Девочка подняла ногу и дёрнула за шерстяной носок:       — Видишь? Юлькатт не забрать. Свен — нет.       Носки на Свене были тканые. Дьявол, да какая разница?       — Что такое юлькатт? — спросила я.       Девчонка побледнела и рвано вздохнула. Оглянулась, показала на лес и на удивление чисто выговорила:       — Он там.       Ни черта она не помешалась, эта Хельга. Просто перепугалась и не может объяснить по-нашему, что видела.       Я резала морковь, а перед глазами стояло бледное лицо Хельги. Не волчьи это раны, говорили на похоронах. Я и сама видела, что не волчьи, только сразу не смекнула. Не каждый день покойников обмываю, особенно зверями драных. Но у волка лапа что у собаки. Не может он хватить, как ножами.       А кто может? Медведь? Только не водятся они тут.       — Я за шалфеем, — бросила я кухарке. Если я выйду и не увижу, как возвращается с охоты Ян, я сама пойду в лес.       Они возвращались. Десятка полтора мужчин, молчаливых, угрюмых. И Яна среди них не было.       Вечность струилась по жилам, приковав меня к месту, пока я не разглядела знакомую плечистую фигуру, меч у пояса и мушкет за спиной. Только лицо у него было — на казнь краше идут.       Ян вернулся. Но не вернулся другой охотник.

***

      Они нашли зверя или он сам их нашёл — я так и не поняла. Короткий рык, вскрик — они мчались по кровавым следам с мушкетами наперевес, но зверь был быстрее. Он играючи протащил жертву через лес и скрылся в болоте.       Я сидела на подлокотнике кресла, в котором согревался у огня Ян, и подливала ему вина.       — Бабы говорили, будто в лесу поселился не зверь, а дьявол, — сказала я.       — Дьявол похищает души, а не тела, — выговорил Ян. — Это зверь. С когтями, зубами и сердцем, которое я вырву.       — Хельга называет его юлькатт. Ты слышал такое?       — Она оправилась? Найди её и приведи сюда.       — Это не волк, да?       Ян наградил меня взглядом, в котором мешались отчаяние и мрачная решимость.       Я шла за Хельгой и думала: это точно был не волк. И Ян догадался раньше, чем я.       Пока Ян разговаривал с Хельгой, я ушла в сад и тайком забралась на старую яблоню. Закрыла глаза и воззвала к своей памяти — той, которую глушила все эти годы. Давила ростки воспоминаний, заставила забыть собственное имя. Забыть, что знаю прошлое и будущее на сотни лет.       Какой толк с того, что через двадцать лет наш город расцветёт и станет резиденцией епископа, если я могу двадцать раз умереть от зимней стужи и голода?       Но сейчас я должна была вспомнить.       1540 год. В Риме утвердят орден иезуитов. В Лондоне Генрих VIII казнит Томаса Кромвеля. Иероним Босх скончался 24 года назад, зато в Антверпене учится рисовать Брейгель-старший. Северное Возрождение в расцвете.       Во Фландрии собачий холод, пряничные домики Брюгге тонут в грязи — самое то залечь на дно — а в лесу завелась непонятная тварь. Я читала об этом. Должна была читать.       Но я не умею читать. Я нищая фламандка-сирота, и только милостивый Бог послал мне охотника, который дал мне место и стол.       В мозгу сдвигались и сталкивались тектонические плиты. Это я, а не Хельга, сойду с ума.       — Я тебе говорю, не волчьи! — шипящий шёпот чуть не сбросил меня с ветки. — Дьявол воплотился и карает за грехи наши! Не убоится ни меча, ни оружия, будет нашим судьёй и наказанием…       Тектонические плиты дрогнули и рухнули. Сквозь них струёй била песня, какой не услышишь ещё пять сотен лет.       — Юлькатт! — заорала я. — Леопард! Звероед! Ягр!       Слова обгоняли друг друга. Я рухнула с ветки, не обращая внимания на крики за спиной, и бросилась к дому.       Ян встретил меня в дверях. Я так кричала, наверное, в городе было слышно.       — Я знаю, кто завёлся в лесу, — выдохнула я Яну в застёжку дублета, сбиваясь на совсем другой французский. — Это большой кот. Это он оставляет страшные раны и кусает в лицо. Он бегает легко и быстро. Это кот, Хельга его видела.       Он смотрел на меня недоверчиво, но Хельга из-за его плеча смотрела иначе. Я подняла с земли уголёк, набросала прямо на двери неловкой, забывшей рукой:       — Он на вас напал? Это юлькатт?       Хельга смотрела на нарисованную клыкастую пасть, а Ян смотрел на меня.       — Юлькатт — это на северном языке Йольский кот, — объяснила я. — Северное поверье… Он приходит в Рождество и уносит тех, кто не справил себе шерстяную обновку к празднику. Хельга решила, что её не тронули, потому что на ней были шерстяные носки, а у брата нет.       Ян молчал, и некому было унять стремившиеся их меня слова:       — Во Франции тоже нападал неизвестный зверь. Его приняли за волка, но примеры не сходились. Зверя так и не нашли, но полагают, что это был ягуар или леопард.       — Что ты несёшь? — заговорил наконец Ян. — Откуда тут леропад?       — Кто-то купил на Востоке и выпустил, или он сам сбежал. Не знаю! Ты видел раны, разве они похожи на волчьи?       Ян видел раны, они не были похожи на волчьи. Я не охотник, не воин, рану от копья и ножа не отличу. А Ян — да.       — Когда это было? — спросил Ян. — Во Франции — когда?       Теперь молчала я. Это не было, Ян, это будет. В 1764 году, через двести лет. Мы с тобой умрём и истлеем, поверх нас похоронят других и третьих, когда в Жеводанском лесу появится невиданный зверь, о котором ещё через триста лет споют песню.       А о нашем звере вообще никто не узнает. Если его не поймают, он умрёт зимой и его останки съедят лесные звери. Если поймают — летописи сгорят в очередной войне. Хрупка человеческая память, коротка человеческая жизнь.       Тектонические плиты с грохотом бились, как льдины в ледоход. Я не видела ледохода пятнадцать лет. Во Фландрии не зима, а недоразумение.       Я повернулась к девчонке, вперившейся в клыкастую пасть на двери:       — Хельга! Это юлькатт?       Пятнадцать лет тянулись долго, но ещё дольше тянулась секунда, пока Хельга кивнула.

***

      Это и правда оказался леопард. Охотники привезли его ещё живым и заперли в клетку. Ян был отчаянно пьян и всё орал, что его прадед ловил таких сотнями, когда брал Иерусалим. Даже четырежды прадед Яна не застал крестовые походы, но я молчала.       Из меня будто кости вынули. Я вышла в сад и села на сырую траву. Я пятнадцать лет не сидела на сырой траве, чтобы не помереть от простуды. А сейчас мне было всё равно. Я утекла сквозь тектонические плиты памяти. Прошлое будущее выпило меня до капли.       Очнулась я от того, что Хельга трясла меня за плечо. Слова из неё вылетали, как неоперившиеся птенцы, шмякаясь об землю. Несказанное рассказали жесты: за мной пришли и нужно бежать.       — Много знать… зверя приманить… — бормотала Хельга, причудливо шевеля пальцами, пока до меня не дошло.       Похоже, меня приняли за ведьму. Какое потрясающее везение — быть обвинённой в колдовстве в век, когда юный Брейгель подделывает полотна Босха.       Я поднялась, чтобы зайти в дом за вещами, но Хельга прижала меня к яблоне и замахала руками:       — Уходить… Ян проводит.       Ночной мрак заплывал молоком, когда я вышла к старому шалашу. Хельга чудом объяснила мне, куда идти. Зачем, куда я бегу? Зачем Яну мне помогать? Зря я пришла сюда. Что за беда, если мой след затеряется в истории сейчас, а не через пару лет?       Ян вырос за шалашом внезапно. Подошёл тихо, как настоящий охотник. В руках — мой мешок, набитый тряпками. За плечами — второй. Кивнул мне и растворился в лесу.       Когда мы перешли ручей, совсем рассвело. Лес остался позади, впереди расстилался луг. Земля изрыта копытами, остро пахло навозом. Трава жёсткая, сухая, сквозь неё пробивается свежая, молодая. Свежий ветер в лицо.       И над этим великолепием — лай собак.       Быстро переглянулись с Яном. В поле не спрячешься, далеко не убежишь, особенно от тех, кто не поленился взять собак, — вот что говорили его глаза.       Ну уж нет.       — Подожгём траву! Ветер погонит пламя прямо на них. Собаки по горячему пеплу не пойдут.       — Рехнулась?! Спалим деревню!       — Потушат. Не июль месяц.       Ян фыркнул, но решил не спорить с девкой, что помогла ему поймать леопарда. Только старое кресало никак не хотело высекать искру.       Ян бил и бил огнивом. Наконец искра вспыхнула, трава задымилась, поднялись робкие жаркие язычки. Мы торжествующе переглянулись поверх.       — А теперь бежим!       Хорошо, что на дворе 1540 год. Нет интернетов, фотографий, дагерротипов. Даже бумаги не найдут, чтобы развесить наши портреты, и рисовать их некому. Северное Возрождение катилось над нами волной, не колыхнув глубины. Мы шагали на восток по узкой, но нахоженной тропе. За холмами впереди всходило лохматое, красное, сердитое солнце.       — Пойдём в Гент, — заявил Ян. Он хмурился, как всегда, когда что-то придумывал. — Там у меня троюродный племянник по двоюродной сестре в учениках ходил, сейчас большим человеком должен быть. Путь неблизкий, зато со своими будем жить. Я по пути буду наниматься в охрану, ты шить будешь и лечить…       Ещё немного, и он скажет, в какой церкви по пути мы должны обвенчаться, чтобы не было слухов, и как назвать детей — по отцу и дяде, разумеется. Я поправила неудобный мешок и улыбнулась.       — Чего ты? — удивился Ян.       Я отмолчалась, потому что не могла объяснить. Будто моё сердце оказалось на одном конце туго натянутой струны. Я не видела, что было на другом конце, но струна трепетала и от этого сжималось моё сердце.       — Не лыбься, за блаженную примут, — поморщился Ян и тут же просветлел лицом: — Хотя, может, подадут чего.       Я не выдержала и рассмеялась. Ян зло отвернулся, но я успела заметить — его губы под усами тоже тронула улыбка.