Танец на песке

      — Ситуация в мире неоднозначная, герр Кёлер, — заявил мне босс. — Вы должны войти в наше положение.       И не выдал к Рождеству тринадцатую зарплату.       — Эта засуха! — пожаловалась мать. — Кукуруза погибнет, и нам нечего будет продать. Артур, ты должен помочь. Если в этом месяце не выплатим за поливалку…       — Тебе следует проводить больше времени с детьми, — сказала Эмма. — Пусть летом поживут у тебя. Или у твоих родителей.       Я прикинул привлекательность кукурузной фермы для подростков и позвонил знакомому: альпинисты займут ребят получше, чем старые брюзги. Перечислил брюзгам на чёртову поливалку. Выплатил положенное Эмме. Понимающе улыбнулся боссу, когда из зарплаты снова вычли больше обычного. Дождался отпуска и свалил от всего этого счастья.       В Арктику.       Нырять.

***

      Дорожная суета бодрит: снарягу в багаж, книжку погружений и сертификат айс-дайвера в бумажник. Лететь с пересадками: Гамбург — Осло — Свальбард. Звучит, как водопад — стремительно-гладкое «Сваль» обрушивается каменистым «бард». Но я не за водопадами приехал.       Из Свальбарда ещё один рейс. Маленький самолёт почти цепляет ледяные торосы. Лагерь на льдине, вертолётная болтанка и снова лагерь. Голубые палатки, люди в ярких жилетах. Плитка горького шоколада, глоток из термоса. Чай обжигает и вмиг остывает, испустив последний клуб пара. Я в сотне километров от Северного полюса. База Барнео.       Охренеть.       Арктический апрель великолепен: –25 по Цельсию, –77 по Фаренгейту. Здесь у всех звенят яйца — не от крутости, так от мороза. Куда ни глянь — бескрайнее ледяное поле, гладкое как лысина. Под ним — четыре тыщи метров ледяной воды. Я рассекаю в полярных баффинах и шерстяных носках — шерсть для них, по ходу, брали с жопы мамонта, столько они стоили. Греют зачётно, но когда идёшь над безжалостной четырёхкилометровой толщей, пальцы один хрен сводит.       — Впечатляет? — Олле, наш инструктор, здесь как дома. Уже поделился, как однажды льдина треснула прямо под лагерем, и людей срочно снимали вертолётом. Хороший инструктор, и рассказы у него интересные.       — Недурно. — Напускаю вид знатока: вдруг не заметит, что кишки у меня сплелись морским узлом. — Только живности маловато. Тюлени-то будут?       — С живностью дайвинг запрещён, — Олле разводит руками в толстых перчатках. — Тюленей увидишь в палатке после ужина. Ну и в зеркале после первой нырялки.       А он ничего, этот Олле. За ужином рассматриваю его без пуховика: подтянутый, крепкий блондин с глазами в цвет неба. Швед или норвежец, я не разобрал. Весь вечер травит байки и подбадривает парней, которые, кажется, малость передумали нырять. Когда он подмигивает мне, кишки не то чтобы развязываются, но внутри приятно теплеет. Через минуту он улыбается другому, и я сразу сдаю назад — проще закадрить кассира в аэропортовом Маке. Парень просто зарабатывает деньги.       Я всё-таки задерживаюсь после ужина. Зря — Олле в палатке нет. Пошёл петь колыбельные особо струсившим, не иначе.       А, нет — возвращается. Снова подмигивает мне и вдруг бросает пачку сухариков:       — С непривычки тут ужасно хочется жрать.       Сухарики со вкусом оливок. Иронично.

***

      Олле ошибся: после первой нырялки я не похож на тюленя. Я и есть тюлень. Я квинтэссенция, концентрация, воплощение Великого Тюленя. Ледяной бездне оказалось плевать на мои сертификаты. На тренировочные погружения в Свальбарде тоже.       Нас таких пятнадцать — крутых айс-дайверов, которыми Арктика подтёрлась и превратила в обессиленных новичков. Вместе мы образовали бы неплохое лежбище. Если бы не Олле, который скачет между нами бодрым снежным бараном. Или лисом — костюм для погружений он уже сбросил и бегает в истошно-оранжевом комбинезоне.       — Молодцы! Завтра пойдём на пятнашку! — вопит он с оптимизмом утреннего радиоведущего. Столкнуть бы его обратно в майну! Только сначала вздремнуть…       Кое-как разобрав снаряжение, мы клюём носом над мисками. Олле снова травит байки и между делом рассказывает о себе.       — Я служил на флоте. Фредериксхавн, слыхали? — он задерживает взгляд на мне. — А ты?       — Я не служил. Выращивал кукурузу вместе с папашей. Люнебургская пустошь, слыхал?       — Не-а, — чистосердечно признаётся Олле. — Да у нас тут настоящий плантатор, парни!       Я не слушаю, что он болтает. В миске рисовые хлопья, но я вижу синюю глубь, белый страховочный трос, сияющий треугольник майны над головой и пронзительную четырёхкилометровую бездну внизу.       Трясу головой, чтобы не отрубиться прямо над миской. Бездна смотрит на меня из трещинок на эмалированном дне и манит даже сильнее, чем оранжевая задница Олле.       Назавтра мне хочется умереть, а потом становится легче. Трёп Олле уже не бесит. Этот парень мне нравится: он не давит на чувство долга. Ему можно сказать: слушай, зассал я идти на пятнашку, там темно и холодно. Олле только пожмёт оранжевыми плечами: не вопрос, повисишь на десятке, посмотришь на нас сверху. И как-то так вышло, что мы все идём на чёртову пятнашку, затем на двадцатку и наконец на сорокет. По команде опускаемся, зависаем, обмениваемся сигналами: всё окей, идём дальше. Со стороны мы, должно быть, похожи на косяк жирной неопреновой рыбы.       На сорока метрах страховочные тросы натянуты до предела. Без них под лёд не ходят: не найдёшь майну и будешь долбиться об лёд, пока не кончится воздух. Поэтому полгруппы ныряют, а другие страхуют наверху. Потом меняемся.       Олле весело машет ластами и нацеливает здоровенную подводную камеру. Мы держим транспарант с эмблемой клуба и улыбаемся как скауты, добравшиеся до ночёвки и спрятанной в кустах выпивки.       Хер вам, а не выпивка, — как бы говорит бездна. За плечом у меня оглушительно шипит, по затылку бьёт фонтан пузырей. Мой акваланг мощно травит. Кто-то пытается помочь, потом объясняет жестами, что случилось.       «Лопнул шланг среднего давления, — говорит во мне опытный дайвер. — Сохраняем спокойствие, переходим на запасной баллон».       «Пиздец! Воздух вылетит за минуту!!» — верещит этот же дайвер через секунду.       Бездна облизывается и жадно дышит в затылок. Жрёт мой воздух. Ладонь в перчатке проскальзывает по вентилю запасного баллона — хер откроешь!       Перед глазами — нет, не темнеет, наоборот: мелькает чужая рука. В маске напротив — синие как лёд глаза. Олле тычет неопреновым пальцем в свою консоль: воздуха хватит на двоих — и впечатывает мне в зубы свой запасной загубник.       Мы так и поднимаемся, на одном баллоне. Это в сто раз интимнее, чем елозить друг по другу, скажу я вам. Задерживаю выдох, чтобы не тратить драгоценный воздух, и слышу, как дышит Олле. Когда он задерживает дыхание, слышит, как дышу я.       — Лопнуло невовремя, — говорит Олле наверху, перекатывая в пальцах резиновое колечко-уплотнитель. — Очко бы так лопнуло у сервис-инженеров!       — Дерьмо случается, — говорю я. — Спасибо, что вытащил.       — Так быстрее, чем возиться с запасным баллоном, — Олле всё пялится на уплотнитель. Я молчу. Эта близость не того сорта, чтобы портить её флиртом и перепихоном в свальбардском отеле.       — Забавно, — всё же роняю я. — Говорят, в такие моменты вспоминаешь, что оставил наверху. Что не доделал. Жалеешь, что не раздал долги — в смысле, не деньгами… недолюбил там, недоговорил…       — И кого ты недолюбил? — улыбается Олле.       — А чёрт его знает. Я думал только как открыть херов баллон.       — Бред это всё, — Олле подбрасывает колечко на ладони, и оно падает куда-то под снарягу. — Я раньше тоже верил, что если хорошо себя вести, ничего не случится. А потом понял, что морю плевать, что ты там кому раздал. Всё зависит от твоих мозгов и везения. Морю — плевать.       Я киваю. Олле ищет уплотнитель, а я выхожу из палатки. Между нами будто снова протянут страховочный трос: ничего личного, просто минута понимания. Но её тепло я ощущаю весь вечер.

***

      Неделя проходит быстро. Впереди перелёт и свободный день в Свальбарде. Все делятся фотками и обсуждают сувениры.       За ужином я черчу ложкой по порошковому пюре. Бездна меня не отпускает. После того случая с баллоном я с ней не договорил. Пара дней — и я вернусь домой, к начальнику, родителям с их чёртовой фермой и Эмминым звонкам. Буду постить в фейсбук медведей и псов с синими, как у Олле, глазами. Рассказывать, как здорово отдохнул и перезагрузился.       Но я не перезагрузился. Отдохнул — да. А хочу встряхнуться основательно.       Вертолёт взбивает снег над лагерем, когда я в последний раз захожу в палатку. Олле там: торопливо считает консервные банки и забивает результат в планшет. Оборачивается и подмигивает мне — в который раз.       — Ну как тебе на полюсе, плантатор? Воспоминания на всю жизнь, а?       — Нормально, викинг, — небрежно тяну я. — Ты отличный инструктор. Водил нас как по музею. Но, знаешь, я сюда не за этим ехал. Я хочу нырнуть один. В смысле, чтобы я, ты, и море.       Последнюю фразу произношу с насмешкой, чтобы не подумал чего лишнего.       — За индивидуальное погружение у меня отберут лицензию. — Олле чуть понижает голос. — И стоит оно других денег.       — Я заплачý.

***

      — Если ты не устал, плантатор, можем нырнуть завтра, — бросает Олле, когда мы добираемся до свальбардского отеля. — Все разбредутся по магазинам, а мы возьмём «зодиак» и пройдёмся вдоль берега.       — Не вопрос. — После перелёта во мне снова торжествует тюлень, но завтра я буду пободрее. — Только не там, где ты выгуливаешь скучающих пенсионеров. Я не для того летел в чёртову Арктику за бешеные деньги.              Утро начинается со спора: я прислал Олле координаты места, где хочу нырять, а он в ответ — мотающий головой смайл.       — Там никто не ныряет, — втолковывает он мне за завтраком.       — Я плачу тебе не за народные гуляния, правда?       — Но я никогда там не погружался. Не знаю, что за дно, течение…       — Вот и посмотрим! Я гуглил статистику несчастных случаев — по этому месту ничего нет.       Олле отводит глаза, но не возражает. Я вижу: он уже загорелся нырнуть в новом месте.       «Зодиак» пенит воду за кормой. Олле негромко болтает с рулевым. Над головой бранятся альбатросы, на берегу блестят клыками моржи, на горизонте маячат киты и ледоколы. Тёплый запах масла и бензина от мотора перебивается пронзительной свежестью, от которой кружится голова.       Мы встаём метрах в трёхстах от берега, у самой кромки льда. Олле щёлкает по глубиномеру:       — Полтос. Надо отойти, где помельче.       — Мы уже ныряли на сорок, — отзываюсь я. — Пошли. До дна.       Море под нами дышит. Я не сразу понимаю, что не так: вокруг тишина. Ни любопытных тюленьих морд, ни чаек над головой. На льду — ни единого следа. Белое безмолвие, мать его.       — В холодной воде метр идёт за два, плантатор, — ухмыляется Олле, но спешит надеть маску.       Ладонь на загубник, вторую на затылок, чтобы не приложило баллоном, — и я падаю в ледяную бездну в вихре пузырей. По другую сторону лодки — такой же вихрь, в котором мелькают жёлтые ласты Олле.       За секунду до того, как перевалиться через борт, вспоминаю, что остальных в группе Олле звал по имени.       Лучи наших фонарей скрещиваются. Обмен жестами — всё окей — и мы идём вниз. Здесь нет майны и нас не связывает страховочный трос. Только жесты и глазной контакт.       На тридцати метрах делаю Олле знак, переворачиваюсь на спину, смотрю на лёд. Вода прозрачная, ясно видны трещины и вмёрзшие пузыри.       Олле «ложится» рядом. Указывает на забавный вырост, торчащий из ледяной толщи как сталактит. Я читал об этих штуках — когда смешиваются потоки разной солёности, солёная вода замораживает более пресную. Иногда эти сталактиты растут прямо на глазах, доходят до дна и насмерть замораживают морскую живность.       Олле щёлкает фотоаппаратом.       При каждом выдохе наши пузыри летят вверх, как воздушные шары на выпускном. Вьются вокруг ледяного сталактита. Мне кажется, он подрос. Меняю положение на вертикальное, показываю Олле, что хочу ниже. Он глядит на консоль: воздуха достаточно. Погружаясь, смотрю вверх. Смаргиваю от удивления: сталактит совсем близко. Тянется к нам, как ледяной палец.       На глубиномере тридцать метров. Тридцать пять. Сорок. Ледяной хобот не отстаёт. Трогаем его: твёрдый как железо. Царапаю ножом — не поддаётся.       Странный лёд.       Олле дёргает меня за жилет. Поворачиваюсь — вода вокруг нас вся расчерчена белыми щупальцами. Мы в ледяной клетке.       Медленно выдыхаю, глуша панику, смотрю на консоль. Цифры пляшут перед глазами — не разобрать ни глубины, ни остатка воздуха.       «Азотный наркоз, — подсказывает мне опытный дайвер. — Галлюцинации, вызванные парциальным давлением. Нехер ходить на полтос на воздухе».       В ушах отдаётся всхлип — не сразу понимаю, что это в панике дышу как доменная печь. Загубник выскальзывает, в рот мне льётся ледяная вода. Рефлекторно глотаю, горло обжигает солью. Это меня отрезвляет. Ловлю загубник, осторожно вдыхаю. Выдыхаю и концентрируюсь пузырях. Они всегда идут вверх. Нам — за ними.       Быть может, это всё ещё галлюцинация. Быть может, я медленно иду ко дну с идиотской улыбкой, а загубник устраивает салют из пузырей за моей спиной. Машу Олле, он смотрит на меня. У него совершенно белые глаза, будто замёрзшие изнутри.       «Азотный наркоз, — повторяю я себе. — Смотри на Олле и идите вместе вверх».       Мы идём вверх — рука в руке, маска в маску. Консоль пищит, напоминая об остановке безопасности: на трёх метрах ждём три минуты, чтобы рассосался воздух в крови.       Лёд с россыпью вмёрзших пузырей совсем близко. Здесь азотка должна отпустить, но ледяная клетка вокруг никуда не девается.       Бездна нетерпеливо дышит. Олле тащит меня вдоль ледяной решётки, и наконец мы находим просвет.       Олле протискивается первым. Его баллон застревает, я кое-как толкаю, бешено работая ластами. Протискиваюсь сам, тоже цепляюсь баллоном. Вздох шумит в ушах. Меня толкать некому, но Олле упирается ластой в ледяную трубку и вытягивает меня.       Мы валимся на дно лодки без сил. Дышим, дышим. Дышим. Рулевой неспешно снимает с нас ласты, расстёгивает жилеты, укрывает от ветра.       — Это азотка, да? — хриплю я. — Магнитная аномалия? Какой-то газ?       Олле садится, трясёт головой, выливая воду из уха. Вид у него ошарашенный, он бледен, и явно не от холода. Зато глаза снова нормальные, синие, хоть и мутные от пережитого страха. Моя рожа по ощущениям не лучше — губы совсем ледяные, зубы выбивают чечётку.       Рулевой закуривает и дёргает шнур мотора. «Зодиак» идёт к берегу, снимая с бездны пенную стружку. Морю снова на нас плевать.

***

      — Брайникл, — говорит Олле уже в отеле, листая фотки. — Палец смерти. Замораживает всё живое на пути… Редкая штука.       — Про них клёвый ролик у Би-би-си, — киваю я. — Но с хера ли они вели себя как живые?       — А чёрт его знает, Артур. Чёрт его знает.       Меня захлёстывает тошнотворный ужас. Вдруг это всё же галлюцинация, а я остался там, пить ледяной рассол и глядеть в ледяной же свод незрячими глазами? Щиплю себя за руку. Вроде больно.       — У тебя там были белые глаза, — говорю. — Совсем белые.       — Под азоткой ещё не то увидишь. Идиоты! — прорывает Олле наконец, а в глазах снова плещется страх. — Я думал, мы там и останемся! — Резко затыкается, но, очевидно, проклинает мои самоубийственные идеи и себя, что поддался на уговоры. — Ну ты зато встряхнулся, да?       — Твои проблемы, — заявляю я. — Ты инструктор. Мог меня не пустить.       Олле качает головой и закатывает глаза. На его лице явно читается: «ладно, я идиот, но и ты не лучше».       Мы сидим, соприкасаясь плечами. На фотках — обычный ледяной вырост размером с ладонь. Ничего особенного. Ну да, когда началось особенное, нам стало не до фоток.       Олле со вздохом заливает кадры на фейсбук, отмечая и меня.       Мне хочется продлить нашу близость. Да что там: завалить его прямо здесь, прикусить между шеей и ключицей, где дразнящая полоска кожи, трогать его сильное твёрдое тело и смотреть, смотреть в глаза, пока не помутнеют снова, уже от страсти. Ощутить себя живым. Чёрт возьми, после всего, что мы пережили, я имею право на честность!       Вместо этого я наконец спрашиваю:       — Ты норвежец или швед?       — Датчанин. Из Сённеборга.       Так нечестно. В груди ноет, а бёдра сводит от того, как близка придуманная мною реальность.       — Это важно? — спрашивает Олле.       — Я живу в Гамбурге, — говорю я.       Между нами — меньше трёхсот километров. Пять часов автобусом, четыре поездом или жалкие два за рулём.       — Я одно время думал перебраться в Гамбург, — говорит Олле. — Люблю, когда рядом море. Ты-то в этом ничего не понимаешь, плантатор.       — Поменьше твоего, викинг, — соглашаюсь я. — Мои предки всю жизнь растили чёртову кукурузу. До неё картошку. До картошки — репу.       — А мои таких грабили, — смеётся Олле.       — Хочешь расплатиться за них и за то, что попёрся со мной нырять? — наглею я и накрываю его ладонь своей. — Отдашь долги, и больше тебе не попадутся такие кретины, как я.       Может, этот Олле счастливо женат, понятия не имею. Но мне везёт. В его глазах вспыхивает озорство:       — Сухариками мне не откупиться, да?       Я качаю головой.       И наконец чувствую себя живым.