Гениальное одиночество

Флоренция. 1487 год. — Буонарроти!!! Чёртово отродье! Это ты сделал? — Урок риторики был безнадёжно провален, зато синьор Шкаллоне орал как надо. — Ты — воплощение беса на земле! Ты!!! Ты!.. Как ты посмел сотворить такую срамоту? Ты будешь гореть в аду, а черти танцевать вокруг котла и подливать масла в огонь! Учитель размахивал постыдным рисунком перед лицом ребёнка и, нещадно побагровевший, брызгал слюной во все стороны, как пёс. Казалось, ещё немного и его жабья кожа начнёт пузыриться. — Что молчишь? Хочешь сказать, что это не ты нарисовал сестру Агату с… детородным органом? — Я не… — только и успел произнести вжавший голову в плечи ученик, совсем растерявшийся от неожиданного нападения, разоблачившего шуточные почеркушки, сделанные на нотных листах во время скучных уроков латыни. — Заче-е-ем? Почему с мужским органом? — Синьор, ну вы же сами говорили, что в нашей школе «благословенно учат грамоте только самые достойные из мужей». — Что??? Да как ты смеешь! — Ноздри пожилого мужчины раздулись до невероятных размеров, а рот исказился в нелепой форме. — Ты!!! Немедленно к ректору! Учитель крепко схватил мальчугана за ухо и поволок из класса. Благо дело, для Микеланджело это было не впервой — он прекрасно понимал, что упираться бесполезно, поэтому поспешно передвигал ноги, стараясь не запинаться и, упаси Господи, не упасть. Кабинет синьора Галатеа находился в западной галерее. Это было особое место во всей школе — оно манило своей непревзойдённой роскошью и отталкивало чувством страха, проникающим под кожу и заставляющим каждый раз вздрагивать при одном только воспоминании о предыдущих посещениях этого лабиринта. А воспоминаний за два года было накоплено предостаточно. Когда-то Микки подобрал мёртвого голубя и принёс его в спальню мальчиков, а те перепугались и начали верещать, поставив на ноги ночью весь этаж. Тогда он легко отделался, простояв три часа голыми коленями на сухом горохе, только не мог понять, что в этом такого ужасного, он же «просто хотел сделать зарисовку птицы». Или тот момент, когда у него в комнате под священным писанием нашли рукопись Панормита «Гермафродит»*, а он даже и половины не успел прочесть. Зато наказание получил дважды — ещё и от старших воспитанников, лишившихся «по его милости» редкого произведения, тайно переходившего до этого злосчастного дня из рук в руки. И вновь роскошный мраморный голубой пол, мозаичные смальтовые стены и венецианские витражи приветствовали его, завораживая своей безупречностью, слаженностью стиля и превосходством. Умудряясь всё разглядеть на лету, Микеланджело думал про себя: «Когда-нибудь я смогу так же великолепно создавать изысканную красоту. Я обязательно этому научусь. Я сделаю лучше!» Неожиданно железный голос варварски прервал его мысли: — Что на этот раз? — статный мужчина средних лет нехотя оторвался от заполнения бумаг, положил перо на подставку, присыпал свежую печать песком и недовольно взглянул на вошедших. — Полюбуйтесь на ЭТО, мессир! Буонарроти превзошёл самого себя! Он опустился до такого бесстыдства! Это… Это… сестра Агата! — Да как же вы её узнали, синьор Шкаллоне? Позвольте лицезреть, — ректор протянул руку за скомканным листком, расправил его на столе и, возведя взор к небесам, захохотал. — Ну ты шельмец! Ха-ха-ха! Кто научил тебя такому? Действительно, старая Агата, ха-ха-ха. Только скорее, Агат. А-ха-ха! Синьор Галатеа, видавший и не такое за свою жизнь, согнулся в три погибели, пытаясь сдержать смех, но ничего не помогало, и безмолвным свидетелям только и оставалось, что изумлённо наблюдать, пока с него сойдет волна приступа внезапного содрогания. Микки терялся, пытаясь понять, что происходит. — Всё, всё, perdonate*, не смог с собой совладать. Да-а, Буонарроти, вы далеко пойдёте в своих талантах. Ха-ха-ха, только сестре, ха-ха, сестре Агате не показывайте. — Всё же сделал над собой усилие, обуздав эмоции, но тут же громыхнуло: — Рисунок сжечь! Немедленно! И назначить наказание нарушителю общественной морали — вечерние розги, прилюдно, сорок ударов, чтобы не было больше желающих неуважительно относиться к стараниям педагогов. — Слушаюсь, мессир! Чтоб все знали! Чтоб... — Нет, постойте! Тридцать ударов, пусть будет тридцать ударов. Всё-таки она чертовски похожа! И марш отсюда! Оба!

***

Исполосованные ягодицы горели так, что невозможно было на них не то что прилечь, а даже слегка пошевелиться. Микеланджело впервые так сурово наказали. Но душа болела в разы больше. Не хотелось вспоминать этот позор. Внутренний двор школы, почти двести мальчиков, столько разных взглядов. Кто-то отворачивался, кто-то смеялся и ехидничал. Кто-то пытался подавить в себе страх, страх видеть всё происходящее и быть свидетелем жестокого воспитательного процесса. Его оставили в одной белой рубахе и заставили унизительно стоять у столба, привязав руки к верхней поперечной балки специальной конструкции. Для кого-то подобное «развлечение» закончилось очень скоро, но только не для «разрушителя старых католических устоев». Каждый удар, «...два, три», каждый взмах розгой, «…пять… девять», отзывались болезненным страданием, разрывающим душу «неудачливому» художнику, «…двадцать… тридцать…», всё, fine. — Микки, давай помажу чем-нибудь или примочку сделаем? Я могу у кухарки попросить снадобье заживляющее! Хочешь? — Единственный друг* никуда не сбежал и только крутился ужом вокруг лежащего на постели ничком мальчишки в нелепых попытках хоть чем-то помочь, как-то угодить или развеселить. Но мало что помогало, терпение покидало, а отчаяние всё росло. — Спасибо, Франческо, не надо ничего, — прошептал он сухими, потрескавшимися губами, — лучше расскажи, что нового вы рисовали в мастерской. — У синьора Гирландайо? Да там всё новое! Маэстро поставил необычный натюрморт — почти полстола теперь занимает огромная изумрудно-кобальтовая тыква, к ней артишоки на бархатной драпировке, зеркало и, ни за что не угадаешь, голова барана! Представляешь, настоящая, с кручёными рогами! Ксавье вчера даже вытошнило от одного только вида… Бее… — А люди? Что с натурщиками? Появился кто-то новый, особенный? — Пока нет. Постой, а свежие зарисовки, что я приносил на прошлой неделе, ты уже перенёс в свой альбом? — Паренёк сел на корточки рядом с «болящим» и заглянул пытливо тому в глаза. — Сразу же, как только они попали в мои руки. Представляешь, они превосходны! Там такие линии… Хочу уметь так же легко ими владеть. Надо попросить у отца ещё бумаги. Хотя… Сейчас он обо всём узнает и рассердится. Эх-х, и подсуропил же этот Шкаллоне. — Микки тяжело вздохнул и прикрыл глаза. — А не надо было гневить Божью Матерь и рисовать на уроках! Сколько раз тебе талдычил, но ты же не слушал никого, а ведь Франческо Граначчи дурного не посоветует, он тебе друг! И моли Бога, чтобы не выгнали из школы за такие проделки. Благодари своих графских предков, хоть где-то тебе сгодились, — вдруг осёкся, глубоко вздохнул, а потом вкрадчиво спросил: — Синьор Лодовико, как и прежде, лелеет мысль о твоём будущем церковном служении? — Лелеет… Зря. Я хочу другого… Принеси мне завтра новых рисунков? Всё равно не смогу никуда выйти, а так хоть делом займусь, — взгляд тёмных глаз загорелся искорками. — А что мне за это будет? А? — Граначчи скорчил причудливую вопросительную рожицу и со смехом выпалил: — Шучу! Принесу, конечно, но не раньше полудня. Так и быть, сбегу с обеденной трапезы и захвачу ещё тебе винограда и пекорино*. Хочешь? — Нет, не надо, лучше немного моцареллы и чиабатту. — Почему отказываешься от крепкого сыра? Поверил россказням лекарей о его вреде? Так это они нарочно придумали, чтобы всё самое вкусное им доставалось. — Спасибо, Франческо, просто не хочется. Ты, главное, рисунки не забудь. Я буду ждать… — Микки протянул руку и потрепал его по голове. — Что бы я без тебя делал, мой единственный друг, кто бы ещё сумел спасти меня от тоски смертной в этом «богоугодном» заведении… Флоренция. 1489 год. — Позволь нарисовать твои руки? Всегда хотел это сделать. Ты сможешь посидеть неподвижно час, или торопишься куда? — Микки наконец решился на этот неловкий шаг. С недавних пор, как только он увидел Франческо, играющим на клавесине, шустрые изящные пальцы не давали покоя его творческой натуре. Эти фаланги, чувственные изгибы, чуть заметная венка на запястье, но в то же время уже практически сформировавшиеся настоящие мужские руки, руки восемнадцатилетнего парня. — Нет, никуда не тороплюсь. Мария ушла на мессу, потом дядюшка её хотел видеть, до вечера я свободен, — Граначчи лениво потянулся, бросил свою писанину и уставился взглядом в решётчатое окно их комнаты. Весна вступала в свои права: осмелевшие горлицы расхаживали по кирпичному выступу подоконника, оживлённо ворковали, солнце становилось жарче, всё просыпалось. В распахнутые ставни долетал гулкий шум полноводного Арно, то и дело врывался ветер, играя с парчовыми гардинами. — Какая она, Мария? Ты никогда не рассказывал о ней подробно, — Микеланджело быстро передвигался по комнате, выбирая, куда лучше посадить натурщика, чтобы выгодно использовать свет. — Ну… Через год-два мы можем обвенчаться, так хотят наши родители. Она интересная, милая, от неё вкусно пахнет, она красиво одевается. — У вас… ты уже?.. ну… — Микки наконец выбрал подходящую по высоте подушку на маленький стульчик и передвинул резное бюро ближе к окну. — Вы оставались наедине? — Да… Не поверишь, я даже как-то осмелился поцеловать её. Это было необычно… — друг загадочно улыбнулся, что-то явно вспоминая, потом, как будто очнувшись, вскочил и поспешил занять подготовленное для позирования место. — И как? Расскажи, — Микки взял его руки в свои, постарался красиво их сложить в интересном ракурсе. — Расслабь кисть. Так удобно?.. Франческо кивнул. — И как же? Тебе понравилось? — Пристально заглянул тому в глаза. — Ну, знаешь, наверное, да. Сам хочешь попробовать? — он хитро засмеялся и подмигнул. — С кем? Брось, — отфыркнулся подросток. — Ну, было бы желание. Вон Ксавье, ты же его знаешь, начал похаживать в лупанарий* и просто в восторге от тамошних девиц и не только... — Перестань, я просто так спросил, — лицо вдруг выразило смущенье и резко стало преображаться красными пятнами. Микеланджело, не отрываясь, ловко орудовал сангиной, ему нравилась эта неприхотливая техника, всегда живая и объёмная. Набросок, штрих, усилие линии — всё доставляло глазу удовольствие, а душе удовлетворение. — А зря... Многие, как и ты, четырнадцатилетние уже позволяют себе невинные шалости. И таких предостаточно. Ходят слухи, что папская казна каждый год пополняется за счёт публичных домов на двадцать тысяч дукатов! Я слышал, как дядюшка Марии, а он состоит на службе у герцога Сфорца, сказывал: «Два бенефиция дают нашему епископу дохода в три тысячи дукатов в год, один приход пятьсот, монастырь — триста, а пять шлюх в лупанариях Папы приносят двести пятьдесят». Это настолько выгодно, говорил он, что порой и женские монастыри превращают в публичные дома. Только потом в сточных канавах находят младенческие тельца. — Жуть! Не говори никому такое, а то донесут инквизиции, попадёшь в заточение, — у Микеланджело пробежали мурашки по коже, стоило только представить бедных выброшенных новорождённых детей, плачущих в грязи и абсолютно беспомощных. Следующие полчаса прошли в тишине. Благо в комнате с ними больше никто не жил, никто не мешал. Временами был слышен лишь шорох каолиновых палочек о бумагу — чирк-чирк, чирк, чирк… И глаза светились азартным огнём, выдавая хватку будущего художника. Именно так всегда смотрели мастера на свои модели — жадно, сосредоточенно, голодно, забывая о времени, окружении и усталости. — Вот и всё. Готово. — Юноша отложил остатки сангины в сторону. — Ты замечательно справился. Почему я раньше не попросил тебя позировать? — Он улыбнулся, открепил работу и показал её Франческо. — Изумительно! Тебе непременно надо обучаться в нашей мастерской — синьор Гирландайо будет очень рад новому таланту. Я ему уже говорил о тебе. — Отец против, он мечтает видеть меня капелланом, да ты и сам всё знаешь… Сможешь мне ещё попозировать как-нибудь? У тебя подходящая фигура и терпение что надо. Не представляешь, как сложно изображать кого-то живого, кто даже не умеет затаиться. — Птичек, что ли? Ты же никого другого не рисуешь с натуры. — Да, те ещё твари божьи, птахи неугомонные. Даже взять горлиц, и то куда-то вечно торопятся. Ну так что, могу я на тебя рассчитывать? Хотя бы разок? — Микки, дорогой дружочек, я весь в твоём распоряжении. Всё, что захочешь, хоть обнажённым! — Франческо запрокинул голову и расхохотался. — А вот зря ты так пошутил, — Микеланджело подошёл к нему, взял за пышный рукав и наигранно обречённо произнес: — Синьор Граначчи, ваши дорогущие шелка, вельвет и парча нещадно обманывают взоры людей, скрывая всё самое интересное и достойное внутри. Я подозреваю, там есть что нарисовать… — Он хитро изогнул одну бровь, сделал многозначительную паузу и прыснул от смеха.

***

Через пару недель у Микеланджело уже была собрана целая коллекция отрисованных частей тела безупречного натурщика: голова во всевозможных поворотах и ракурсах, торс, руки, ноги, стопы, праздничное платье, колет и даже шляпа с пером. Франческо самоотверженно держался, выполняя любые прихоти начинающего художника. Да это было и не сложно, время за разговорами пролетало быстро, и только готовые листы бережно успевали складываться в папку. А друг тем временем не переставал исправно снабжать жадного рисовальщика новыми и новыми образцами, которые покорялись слёту. * Антонио Беккаделли, прозванный Панормита (1394—1471) — итальянский поэт, дипломат, гуманист и хронист XV века, писавший на латыни. Написал сборник эпиграмм «Гермафродит» («Hermaphroditus») в 1432г., который критики единодушно характеризовали как малопристойное произведение. * Perdonate (итал.) — простите. * Франческо Граначчи (1469—1543) — итальянский живописец, маньерист флорентийской школы. Был другом Микеланджело Буонарроти на протяжении всей жизни, начиная с юношеского возраста. * Пекорино — сорт сыра. * Лупанарий — публичный дом.