Гениальное одиночество

      Повивалка знала, о чём говорила: её старенькие морщинистые руки приняли на белый свет много разных детишек — и крепких карапузов, и недоношенных малюток, — хватило бы на целую деревню и на целый талмуд рекомендаций в этом непростом, но таком жизненно важном деле. Как она и предвидела, роды не стали скорыми, затянулись на долгие тревожные часы. Часы мучений, часы ожиданий, часы неизвестности. Только когда следующей ночью, ближе к рассвету, в доме раздался плач новорождённого, все вздохнули с облегчением и поспешили благодарить Бога за чудесное спасение матери и дитя. Малыш оказался совсем крохотным, но активным и на удивление громкоголосым. Его спеленали и передали на руки измученному отцу. Франческа была счастлива — все страдания остались позади. Она тщетно пыталась бороться со своим ослабленным состоянием, желая хоть немного побыть с сынишкой, полюбоваться им, но силы отчаянно покидали её. — Лодовико, ты рад, дорогой? Он такой маленький, наш малыш! — Я счастлив, радость моя! Я безгранично счастлив! Ты и Микки, вы оба со мной, мог ли я мечтать о другом? Я… — Микки? Ты хочешь назвать его Микки? — Да, дорогая, Микеланджело! В честь Сан Микеле, небесного архангела. Чтобы сын наш всегда находился под его защитой, стал сильным духом и никогда не сдавался. Я поклялся перед священным образом Девы Марии, если ребёнок выживет, я приложу все усилия, чтобы он был полезен церкви и Богу. Так пусть и имя ему будет подобающим. — Хорошо… Я совсем не против. Самое главное, чтобы он был счастлив и здоров, наш Микки, — губы Франчески уже еле шевелились, она устало прикрыла веки и совсем потерялась в происходящем. Тереза дала ей тёплое питьё, добавив туда внушительную дозу настойки пиона и лаванды, после чего роженица погрузилась в глубокий, но всё же беспокойный сон. Бенни оставалась рядом на тот случай, если понадобится помощь хозяйке. Завернула малыша в мягкое овечье одеяло, устроилась на бержерке* перед тёплым камином и так просидела до утра, пока на пороге не появилась кормилица. Лодовико, выйдя из спальных покоев, проследовал в гостиный зал, занял своё любимое место в кресле за дубовым столом, взял чернильницу и перо. Немного поразмыслив, склонился над старым потрёпанным дневником и составил запись: «Сегодня, в понедельник утром, на рассвете между 4.00 и 5.00 часами, 6 марта 1474* года, родился Микеланджело — сын Лодовико Лионардо ди Буонарроти Симони, древнейшего семейства графов Каносса, и Франчески ди Нери Миниато дель Сиена из Тосканы». На страницу упала слеза, заставив несколько букв поблекнуть и превратиться в серую мокрую лужицу. В этой единственной капле были заключены и боль, и долгие отцовские переживания, и гордость за свою супругу: — Лишь бы только был жив и здоров, и я клянусь, Господи, вырастить из него достойного человека, чтобы ты никогда не пожалел о том, что сохранил ему жизнь! Я дам ему всё лучшее, чем владею сам, и научу быть добрым христианином. Я клянусь…

***

Крестины Микеланджело состоялись через два дня, восьмого марта, в церкви Сан Джованни ди Капрезе*. Приглашённые гости были немного удивлены поспешности супругов совершить обряд таинства так скоро, но все понимали, что маленькому синьору «полезнее быть крещёным» и иметь защиту небесного покровителя уже сейчас. Городской нотариус синьор Бартоломео ди Санти письменно засвидетельствовал факт рождения нового гражданина, самолично присутствуя на церемонии, которую проводил падре Даниелло. За праздничным столом, уставленным различными яствами и изысканными закусками, при свете множества свечей крёстный отец новорождённого произнёс пламенную речь, пожелав от всего сердца: — Пусть малыш, появившийся на свет так внезапно, будет счастлив! Звёзды предвещают родившемуся в этот день быть творением божественным и любимым небесами. Как сказал прорицатель, Меркурий и Венера, находящиеся сейчас в обители Юпитера, сулят моему крёстному сыну большой талант и власть над людскими сердцами. Да будет так! Пусть свершится божья воля над ним! — Браво! Браво, синьор Джованни! Замечательный тост! Замечательные слова! Белиссимо! Немного погодя ещё один из приглашённых, подняв хрустальный бокал с вином, добавил: — Желаю вашему чаду расти крепким, как это Амароне делла Вальполичелла, и отважным, как солнечный ветер! Пусть Микеланджело будет уважаем и почитаем, а люди преклоняются его добродетели. Желаю благороднейшей семье много-много детишек! Живите долгую жизнь и принимайте с радостью и достоинством каждый день, подаренный Богом! 1481 год. — Папочка, почему мама не просыпается? Она же встанет ещё? — маленький Микеланджело никак не мог понять того, о чём шептались все слуги со вчерашнего вечера. Почему в замке так мрачно и неуютно, почему отец чернее тучи и не хочет с ним играть, почему младших братьев забрали к тётушке в Ареццо, почему любимый Лио закрылся у себя в спальне и рыдает… — Нет, мой малыш… Мамочка больше не встанет… Она теперь всегда будет спать… — Но это же нечестно! А кто мне будет рассказывать на ночь истории и целовать перед сном? Почему? — Такое случается. Она больше не с нами… Мы к этому привыкнем… Я сам буду рассказывать тебе про королей. Обещаю. — Нет! Я не хочу! Я хочу маму! — Прости, Микки, теперь мы остаёмся без неё. Она станет жить с ангелами, ей будет там хорошо, а мы постараемся чаще совершать молитву, чтобы душа её была спокойна… — Это нечестно, папочка! Как она могла нас бросить? Я вёл себя хорошо! Почему она уходит к ангелам? Я не люблю теперь ангелов! Я не люблю теперь… маму! Лодовико неожиданно для самого себя стукнул сына по губам: — Не смей так говорить! Она любит тебя! Она… любила… — Если бы любила, не ушла на небо! — Мальчишка зарыдал что было мочи. — Я тоже сбегу к ангелам! И буду там, рядом с мамой! Он зло посмотрел на отца, резко развернулся и быстро выбежал из зала. — Микки! Микеланджело! Стой! Я не разрешал тебе покидать дом! Лодовико поймал сынишку на винтовой лестнице, сгрёб в охапку и сам разрыдался: — Она не виновата… Она ни в чём не виновата… Мама любила тебя больше всех из вас пятерых! Ты был для неё самым дорогим сокровищем. Даже не знаешь, как тяжело ты ей достался. Как много ночей она провела с тобою на руках… — Она бросила нас… Я не хочу тут больше жить… — Слёзы градом катились по щекам мальчишки. — Микки… Хорошо… Мы не будем здесь больше жить. Мы уедем, обещаю тебе. Мы уедем в другой большой город. У тебя будут новые друзья. Может быть, новая мама… — Не хочу! Никого не хочу… Не бросай меня, папочка! Я буду хорошим, только не бросай меня никогда! — Я люблю тебя, чадо моё! Как же я могу тебя бросить? Мы уедем. Всё будет хорошо… Они ещё долго так простояли, сцепившись руками и вжимаясь друг в друга, пока слёзы не высохли и плечи не перестали вздрагивать от переполнявших сердца эмоций.

***

Через неделю после похорон Франчески всё семейство переехало во Флоренцию. Они разместились в небольшом родовом средневековом особняке и стали учиться жить без любимой мамы и жены. Дети заняли в мансарде несколько комнат, больше походивших на неуютные каморки-кельи, Лодовико обустроил под кабинет гостевую залу с эркером, куда перевёз все свои нехитрые пожитки: книги, семейный реликварий*, небольшой переносной иконостас, редкую вещь ручной работы — резной кипарис, инкрустированный серебром и сапфирами. Денег в семье было немного, зато было много забот, обрушившихся на голову одинокого мужчины. Без любимой Франчески жить по-новому получалось не совсем благополучно, поэтому через некоторое время отец привёл в дом незнакомую молодую женщину «помогать по хозяйству», попросил сыновей слушаться её во всём и не перечить. Лукреция Убальдини была не очень красива, чересчур строга и требовательна. Почему она сразу невзлюбила Микеланджело, никто понятия не имел. Но искры летели во все стороны, когда они сталкивались даже по пустякам. То Микки не так убрал в своей комнате, то опрокинул «любимую майолику из самой Вероны!», то разнёс уголь из камина по полу, «изгадив всю редкостную мраморную плиту», проживание ребёнка в доме становилось невыносимее день ото дня. Лодовико видел всё это и ничего не мог поделать, он не в силах был отказаться от помощи этой женщины в такое тяжёлое время. Подестой он уже не являлся, семейство существовало теперь только на доходы той самой фермы в Сеттиньяно, доставшейся в наследство. Это когда-то, двести лет назад, прапрадед Симоне Буонарроти состоял в Совете Ста Мудрецов, владел неограниченной властью и был богат. А теперь его потомки по дворянским меркам еле сводили концы с концами и мало понимали, что будет с ними дальше.

***

В один из дней Лодовико заметил красный след на щеке ребёнка, понял что к чему, но всё-таки решил расспросить сына об этом подробнее, прежде чем принимать решение. — Лукреция тебя била? — Папочка, не надо, ты всё равно ничего не сможешь изменить… — Малыш бросился ему на шею и крепко вцепился в складки бархатного колета на спине. — Она… она просто… не любит меня. Я не знаю почему… Она сказала, что я весь в маму. Почему? Почему она меня ненавидит? — Не плачь. Она хорошая женщина, просто сильно устает. Вас много, братишки ещё совсем маленькие, я один не справлюсь… — Взрослый мужчина в бессилии опустил глаза. — Папочка, а мама? — Микки немного отстранился, его взгляд жаждал ответа, руки обнимали отца за шею. — Мама?.. Она была замечательная… У тебя её удивительные глаза и… эти чёртовы кудри! — он потрепал угольную шевелюру и горько улыбнулся. — Прости, что не могу тебя защитить… Я найду выход. Обещаю тебе, обязательно найду выход. Мы что-нибудь придумаем. Потерпи немного, я поговорю с Лукрецией, я всё решу.

***

Спустя месяц Лодовико был вынужден отдать Микеланджело в другую семью. Его приютил у себя Тополино, тот самый мастер-камнерез, который когда-то, шесть лет назад, был благодарен подеста Буонарроти за спасённый заказ, за сохранённую честь маэстро. Они случайно встретились на площади Синьории, когда Тополино приезжал в базилику Сан-Лоренцо за новым заказом. Хотел расспросить о детях и о молодой синьоре Франческе, а услышал отчаянный стон убитого горем мужчины, пожалел его и предложил помощь. — Синьор Лодовико, я всегда буду помнить вашу доброту! Не терзайте свою душу, мальчику будет хорошо у нас. Микеле для нас не чужой, в нём молоко нашего рода. — Все в округе тогда знали, что родственница Тополино несколько месяцев помогала выкармливать малыша, пока мать мальчика была слаба. — Я научу его камнерезному делу и гончарному ремеслу, он сам потом сможет зарабатывать флорины. А вы лучше посетите мессу в базилике Санта-Кроче и поблагодарите Деву Марию за всё, что послал Господь Бог на вашем пути. Вы всегда сможете навещать Микеланджело, три мили не такое уж и расстояние для любящего отца. — Маэстро, вы даже не представляете, насколько сейчас разрывается моё сердце. Я понимаю, что должен воспользоваться вашим благороднейшим предложением, но я… как я смогу? Он проклянёт меня как дурного и безалаберного отца и будет прав… — Не переживайте, мессир, я не буду заставлять его забыть свой отчий дом, Микки всегда будет свободен в своих желаниях. — Я… Я даю вам своё согласие… Пусть будет так. Я должен поговорить с сыном…

***

Жена Тополино была немолодой, тучной женщиной. Своих детей они давно вырастили, поэтому женщина не стала возражать мужу и, встретив Микки, при первой встрече смущённо прятавшегося за внушительной фигурой мастера, всей душой полюбила мальчика и разрешила называть себя Матушкой. Микеланджело позволялось делать всё: хозяйничать в саду, бегать с деревенскими ребятишками, ловить рыбу руками в горной речушке, стоя в ледяной воде по колено, кормить лошадей с руки, спать на сеновале в конюшне. Всё, что могло его заинтересовать и научить улыбаться. Но мальчишка больше предпочитал проводить время в мастерской среди камней. Они его завораживали, притягивали своим невероятным магнетизмом, «умоляли» погладить рукой и стонали, когда мальчик стал старательно осваивать ремесло. Тополино ничего для него не жалел: ни новых резцов, ни молота, ни пилок. Он учил маленького настырного Микеланджело владению инструментом и только диву давался, как ладно всё получалось у ребёнка, как быстро он схватывал все премудрости, копившиеся в голове мастера десятилетиями.

***

Уже через год в Сеттиньяно все были наслышаны про чудесного мальчика и завидовали старому мастеру, «ведь ему так повезло на склоне лет обзавестись разумным учеником». — Дружочек, ты замечательно справляешься с резцом! В твоих руках он просто оживает, и даже мёртвый мачиньо* становится необыкновенным и дышит. — А как может быть по-другому, маэстро? Они же живые, камешки, каждый спешит рассказать свою историю. Вот этот — будущий коршун! Вы только посмотрите, какими потрясающими прожилками наградила его наша ареццинская земля! А вот привезённый туф совсем другой — он не блестит, зато неповторим своими разноцветьями. — Толковый мальчишка, только это не разноцветья, а оттенки, целая гамма цветовых нюансов от белоснежного ледового до пурпурной фуксии, и даже угольный встречается. Бывает ещё голубой, но это большая редкость, и в наших краях его точно нет. Он лишь изредка попадается в горах Хеченского княжества и стоит невообразимых денег. — Маэстро Тополино, когда-нибудь я обязательно накоплю мешок золотых флоринов и куплю вам весь голубой туф! И сиреневый в придачу! Так интересно самому сделать что-то полезное! Я обязательно подарю их вам, запомните мои слова! 1485 год. Лодовико часто навещал сына в деревне, радовался его успехам и предвкушал тот счастливый день, когда сможет забрать ребёнка обратно в семью. В год десятилетия Микеланджело отец с Лукрецией сочетались законным браком, и тогда женщина стала мачехой его детям не только на словах. Она немного успокоилась в браке и ожидала рождения их общего ребёнка. — Микки, ты взрослеешь, пришло время заняться грамотой, — Лодовико был воодушевлён как никогда. — Я подобрал для тебя хорошую школу, учебное заведение синьора Франческо Галатеа из Урбино, там тебя научат латыни, арифметике, географии. Ты будешь ближе к дому. — Географии? Что это? — Наука о дальних землях, чужих городах, нескончаемых океанах и морях. Ещё история… — Зачем мне это, отец? — перебил его мальчуган. — Я люблю камни! Мне нравится заниматься их преображением, превращая в оживших животных, птиц, красивый акант* или сложную пальметту*. — Сынок, ты всегда сможешь вернуться в Сеттиньяно, но в твоём возрасте уже пора осваивать грамоту и Закон Божий. Ты отправишься со мной во Флоренцию и будешь учиться в школе для мальчиков. Я бы очень хотел, чтобы ты стал священником и смог защищать евангельским словом нашу семью перед небесами… — А Лионардо? Ты говорил, что это он должен нести на своих плечах такую нелёгкую ношу? — Обучись грамоте, Микеланджело, а потом увидим, Бог рассудит и направит твои умения в нужное русло. Я очень на это надеюсь. — Хорошо, отец, но я не перестану заниматься камнем, иначе моя душа зачерствеет и умрёт. Вы же не хотите этого? — Нет, конечно. Куда денутся твои камни? — Лодовико улыбнулся, посадил Микки себе на колени, притянул ближе окрепшего сына и нежно поцеловал в макушку. — Беги, собирай вещи, маэстро уже знает, они с синьорой молятся о тебе и всегда будут рады принять в гости. Впереди Микеланджело ожидала новая столичная жизнь, неизвестность и яркие открытия. * По старинному флорентийскому летоисчислению Микеланджело Буонарроти родился 6 марта 1474 года, и день недели был понедельник. По общему европейскому календарю — это суббота 6 марта 1475 года. * Бержерка — небольшое мягкое кресло. * Реликварий — вместилище для хранения ценных реликвий, имеющих особое сакральное значение * Мачиньо — горная порода, строительный материал. * Акант — декоративное украшение в форме крупных листьев. * Пальметта — растительный орнамент в виде веерообразного листа пальмового дерева. * Флоренция XV века была красивым городом, но отнюдь не экстравагантным. Это республика, которая гордилась своей независимостью от деспотичных герцогов и королей. В это время население Флоренции составляло около пятидесяти тысяч человек. Городские стены тянулись на семь миль и были укреплены 80 сторожевыми башнями. Внутри стен находилось 108 церквей, 50 площадей, 33 банка и 23 больших дворца или особняка, «где жили лорды, чиновники, судьи, управляющие, поставщики, нотариусы, должностные лица и их семьи». В городе было 270 шерстяных мастерских, 84 студии краснодеревщиков, и 83 магазина, торгующие шелком. Это был город ремесленников, где больше резчиков по дереву, чем мясников. Флоренция также была городом моды, центром производства одежды. Здесь жили ткачи, красильщики, дубильщики, меховщики. В таких переполненных городах существовали невидимые социальные границы, и, переходя из элегантного центра города в ремесленный квартал, попадали в совершенно иной мир. Названия улиц передавали атмосферу района — например, виа делла Сальвия, где продавали шалфей и др. травы. Специальностью другого квартала была керамика, где делали небольшие кастрюли, где торговали умывальными тазами. На север от церкви ведёт виа делла Маттонайя — улица каменщиков. На востоке, возле самых стен, два мрачных монастыря для монахинь или отшельниц принявших обет жить в затворе. Монахини вышивали золотом и серебром. За городскими воротами — Порта алла Кроче — начиналась сельская местность. Двигаясь от церкви Святого Амвросия к церкви Санта Кроче, можно увидеть следы боттег. Это большие открытые помещения на первом этаже, выходящее на улицу. Старинные арочные входы и сегодня видны в кирпичной кладке какой-нибудь пиццерии или прачечной. Там можно увидеть отлично сохранившийся низкий сводчатый потолок. Флоренция была построена из песчаника медово-коричневого и нежно-серого цвета. Городские дома строились из больших прямоугольных каменных блоков с шершавой поверхностью, которая придавала фасадам вид грубо обтёсанной скалы. В 15 веке каждая богатая семья имела собственный дворец, который был не только личным домом, но и настоящим офисом: здесь устраивались конторы и казначейства. В то время был принят закон, на сорок лет освобождающий от местных налогов любого, кто построит новый дворец. Начался строительный бум. Все улицы были запружены ослами и мулами, увозящими мусор и гравий. Из-за этого людям было невозможно пройти по узким улочкам города. Люди кидали в траншеи медали и монеты, пытаясь привлечь на свою сторону удачу. Город процветал.