Восемь патронов 38 калибра

«Что ты хочешь этим сказать?» «Все что хотела сказать — сказала.» «Как-то не верится.» От него разит недоверием, даже больше — глубочайшим подозрением и к новоявленной гостье, и к самому себе, потому что небольшие слуховые галлюцинации на фоне прочего могли казаться пустяком. «Мне тоже, знаешь ли, — девичий голос достаточно красив, похож на звуки виолончели, — И мне крайне неприятно находиться в этом уставшем, искалеченном, больном и, как будто прочего недостаточно, грязном теле». «Хера ты чистоплотная», — выражается Николай, хотя, казалось бы, учитывая пол собеседницы, мог бы быть и повежливее. Но у Ивушкина вполне веские претензии — девчонка резко перестала быть дамой, стоило ей вторгнуться в его голову. «Это называется гигиена, и хотя я прекрасно осознаю, что душ дважды в неделю тут точно не предусмотрен, я все ещё недовольна своим положением». «Звучит так как будто ты смирилась». Она Ивушкину не то чтобы не нравится… Симпатией назвать это чувство сложно, но учитывая то, как девчонка с солнечным именем Кристина говорит, становится понятно, что мозги у неё есть. В данный момент, ей, правда, больше интересны пререкания, потому как заняться решительно нечем. «А ты?» «А я сбегу», — отвечает Коля беспечно. «Ага, сказал слепой, посмотрим», — ответила она с какой-то тоской. Коля начинает беситься, хотя уставший и вымотавшийся организм явно на такое не настроен. «И чего ты такая злая?» «Какая есть, — Коле отчетливо представляется, как девушка пожимает плечами с легким равнодушием, ей на это заявление почему-то всё равно. Не первый раз это слышит? — Так-то это не я извиняться должна.» Коля понимает по-своему, будто это предъява лично ему, и он за что-то должен извиняться. «Потому что ты баба». «Потому что я пострадавшая сторона, — фыркает грустно Кристина, — Меня тут быть не должно, и хотя ты в этом не виноват, ты начал меня голословно обвинять, не разобравшись в ситуации». «И кто мне докажет что ты не фашистская шпионка или хуй знает ещё кто». «Если ты про этих солдат, то они нацисты, и заруби себе это на носу, Ивушкин. Фашисты в Италии, и не будь нацистов — не было бы и геноцида, потому что нацизм отличается выделением конкретной расы, с включением расизма и антисемитизма, а фашизм предполагает выделение конкретного государства и отсутствие расовых теорий.» «Ещё одно доказательство того, что ты фрицами подослана. Немка, откуда так хорошо русский знаешь?» Вряд ли он понял хотя бы половину из того, что она сказала. «Нет, ты мне сначала ответь, — с поистине русским упрямством настаивает девушка в его голове, — С чего ты решил, что все немцы — фашисты?» «Да все так говорят!» «Все — значит никто, — отрезает Кристина, но, потом добавляет, не то чтобы извиняясь, — Просто когда ты их нацистами называешь, хотя бы понятно, за что ты их ненавидишь». «И знаешь ли, когда все говорят «фашисты», то и я буду так говорить, потому что общепринятое. И это война, а на войне как на войне. И вообще тебе крайне повезло что ты не материальная галлюцинация, на-цис-тка». «Учитывая то, что даже я у себя затрудняюсь определить национальность, — отбивает Кристина, — То нацисткой я не могу являться при всем желании». «Хотя у Гитлера получилось», — думает про себя Кристина, но такой очевидный козырь в руки Ивушкина давать не хочет. *** Излишняя четкость и логичность, любовь к порядку и аккуратности казалась чертой немецкой, некоторый цинизм и прохладность — английской, лёгкость нрава и беспечность в некоторых случаях выдавала русскую, а склонность к случайным, лёгким и поверхностным влюбленностям — француженку, и из-за всей этой мешанины у Ивушкина было только два варианта: либо у неё были родственники из всех этих стран, либо она сама достаточно много путешествовала, чтобы стереть политические границы в своём характере. Второй вариант казался Ивушкину невероятным: как можно забыть собственную нацию? Как можно так предать? В каком собственном мирке надо жить, чтобы заниматься подобным? Но на эти вопросы девушка с лёгкостью отвечала, что Коля слишком много уделяет этому факту внимания. Менталитет, не менталитет, какая разница, разве не важнее, что она за личность? Её сложно подогнать под привычные рамки, и она, кажется, это понимает. Не осуждает, что-то бормоча про то, что у них поколение такое. Коля её определенно не понимает. *** Ивушкину проще разделить мир на черное и белое. Есть Родина, Союз и Сталин, за которые нужно сражаться и бороться, потому что это его Родина. Николая так учили. Это — белое. Есть Германия, есть фрицы, немцы, и они захватчики — факт бесспорный и очевидный, это чистое зло, это — черное. Есть американцы с их никому не нужным капитализмом, они просто сумасшедшие и совершенно сочувствия не знают, и, хотя помогают в войне, они всё же — черное. Все предатели — черное, все сдавшиеся — тоже, потому что сдавшийся неправ всегда, но их можно обелить и освободить. У Ивушкина мир черно-белый, как на фотопленке, и от этого… Проще. Видеть другие цвета странно, а в людях — ещё и страшно, но куда от этого деться, когда ты сам в карцере — снова — за то, что не подчиняешься и собственной Родины за кусок плесневелого хлеба не продаешь. Кристина сиреневая, наверное. Даже не одноцветная, а с переливами в фиолетовый, малиновый и синий. Ивушкину интересно, как она выглядит. На этот вопрос она пытается себя описать, понимает, что не выйдет, и просит карандаш и бумагу хотя бы. Ни того, ни другого, в плену, разумеется, не достать, но Коля шутит про то, что у него самая пустяковая причина жить — карандаш и бумага. Такая причина действительно пустяковая, но она дополняет список, и хотя на первое место не метит, приткнувшись где-то в самом конце, это всё ещё причина. А вот увидеть мир снова во всех красках — это того стоит, и Кристина может ему в этом помочь. *** «Итак, я была в Германии, и, как тебе сказать, решила посетить несколько исторических музеев. Не то чтобы я любила это делать, но, как по мне, история штука интересная, да и запах старины… Окунаешься с головой, будто смотришь в зеркало прошлого…» «Окунулась в прошлое? — ехидно спрашивает Ивушкин, — Но ты отвлекаешься.» «Эм… Да. Так вот, я пошла в музей, который основан на месте концлагеря. Скажем так, реальность превзошла мои ожидания, хотя даже в музее атмосфера была крайне тяжелой, несмотря на отсутствие узников и отвратительного запаха. В какой-то момент я поняла, что тело ощущаю совсем не так, а потом уже услышала тебя, и всё остальное.» «Итак, ты из будущего, и судя по тем обрывкам, что я услышал, мы все-таки победили, — сделал выводы Ивушкин, — И Германия не твоя Родина.» В ответ Кристина уважительно присвистнула. «И что это сейчас было?» «Не принимай на свой счет, просто ты показался мне не таким хорошим психологом.» «Я и не психолог, просто наблюдательный». «Ну да. Хороший психолог мог бы и понять, что я мало того, что не немка, так ещё и к сотрудничеству склонить и манипулировать смог, а также имел бы мое беспрекословное доверие, так что ты тут провалился, товарищ офицер.» «Нет в Красной Армии офицеров, офицеры — это в Белой, а у нас — командиры!» — бурчал Ивушкин. Каждый диалог с Кристиной всегда заканчивался спором, и это было неизбежно. У Кристины было мало выбора — если он был вообще, и она не была свободна даже в собственных мыслях, а так же ей было дико скучно сидеть тихо и наблюдать одни и те же стены, а Коле с её помощью было значительно проще не скатиться в апатию. *** «Я тебя сама убью, если ты туда пойдешь, — шипит Кристина, которой обычно не свойственны подобные эмоции, — Лучше уж соверши самый тупой побег в истории концлагеря, чем…» «Ты ведь жаловалась на отсутствие душа? — ехидно ухмыляется Ивушкин, — Туда и идем!» «А ты думаешь, тебя мыться поведут? — усмехается болезненно девушка, — Я тебе жизнь спасаю, идиота кусок, на свою-то мне давно плевать, я и не существую толком, спасибо, хоть от полного букета твоих проблем отключаться научила. В общем, пиздуй оттуда. Никакого душа.» Ивушкин слушается, и ему удается сбежать в четвертый раз под покровом ночи, не через брешь в ограде, но передав управление телом (что он делал неохотно в виду крайней подозрительности) Кристине, которая попросила его просто не мешать. Вытащила она его уже у какой-то речушки, куда она залезла купаться, а теперь отдала продрогшее и чистое от речной воды тело ему. А потом они потерялись в незнакомом дубовом лесу. «А ты потерялся, кто же виноват, что ты по звездам не ориентируешься?!» «А сказать, что я неправильно иду? Я по мху смотрел!» «А ты меня слушал, пень? — оскорбление не обидное, а отчаянное слегка, но Кристина говорит это со странной обреченностью, будто и иного исхода и не было, — Нет, я знаю, что делаю, не лезь, псина фашистская. Шанс на свободу ты отлично проебал». «Там капканы были, ты их не заметила». «Обойти нормально не судьба? А сказать? Мозг отсохнет? Не надо было тебя спасать, ты знаешь, что мне тоже больно вместе с тобой, и я просто не могу отрешиться совсем от всего, а? Чудо, что тебя с особой жестокостью первый раз не грохнули, отморозок неблагодарный…» Нашли. С собаками. Ивушкина снимали с дерева. И пытали потом, это да. Зато Кристина искупалась и небо вольное хоть немного увидела. Надо было её послушаться, да вот, налажал. *** «Так от чего ты меня тогда в душ не пускала?» «Это газовая камера. Узникам говорят, мол, душ. Вы бы туда зашли, дверь за вами закрыли, газ включили, а следующая станция — крематорий. Ты мне живой полезнее». «Смерти боишься?» «Нет, — ответ звучит просто и честно, — Просто хочу насладиться тем, что могу добыть сейчас, а мне, знаешь ли, не привыкать обходится без помощи». «Смерти все боятся». Кристина умалчивает о том состоянии, в котором была ещё лет пять назад, о депрессии, которая длилась три года, и о пяти попытках самоубийства, которые по счастливой для неё случайности посчитали несчастными случаями, и по какой-то другой случайности смерть не спешила её забирать. Ивушкин её не поймет. Как не поняли бы и многие другие, особенно те, кто её с того света вытаскивал. «Смерти боятся те, кто боится неизвестности. Я к ней готова, хотя, может и не до конца. Люди придумали религии, чтобы смерть не казалась такой страшной, и винить людей за страх перед неизвестным — не мне точно. Им так легче, пусть верят, вот только принуждать тех, кому это не нужно — это уже нехорошо» И Ивушкин то ли обещает, то ли факт констатирует: «Я умру достойно». «Я хотела принять смерть с гордо поднятой головой и улыбкой на губах, чтобы как будто отправиться в очередное приключение, чтобы все поняли и знали — незачем бояться, прожить жизнь достойно, и достойно же уйти, — поделилась она, — Но меня этого права лишили, и теперь я тут». Они молчат какое-то время, слушая однотипный стук капель о пол. Это конденсат с потолка. В карцере холодно. Тонкое сырое одеяло скорее издевается, чем приносит реальную пользу. Ивушкин думает о том, как хочет жить, видеть вольное, родное небо над головой, и ему кажется, что Кристину он… уважает, наверное. «Прости», — внезапно извиняется Николай не за свою вину. «Было бы за что», — тихо отвечает девушка с тоской в голосе. *** — Имя. Звание, — говорит переводчик в новом — пятом — лагере. Ивушкин молчит. Кристина тоже молчит. Ивушкин ощущает страх, и понимает, что страх этот не его вовсе. Это страх Кристины. Страх гражданского человека перед болью. Ивушкин и не думал, что хоть когда-нибудь с Кристиной будет что-то логично, но ей, как оказывается, не нравятся не только нацисты, но и просто люди в военной форме. Коле приходится разделять свои и чужие желания, потому что его желание — это стоять не шелохнувшись, чтобы не доставлять этим поганым фрицам радости победы, показать свою непокорность. И есть страх Кристины перед болью, её холодный расчет о навыках и силах соседа по мозгу и её собственных, которые говорят о том, насколько всё в полной заднице, и ей это дико не нравится. Он не любит принуждения, она не любит делать что-либо из-под палки. Есть у них что-то общее. Коля вдруг осознает, какой удар это должен быть по ней, по девушке, по гражданской, которая судя по всему никакой жесткости подобного рода раньше не видела, и с давлением камеры она худо-бедно справлялась, но страх перед наказанием был сильнее, и его она подавить не могла. «Всё будет хорошо, — как маленькому ребенку говорит Коля, чувствует, как Кристине хочется верить, и как она прекрасно осознает, что ничего хорошо не будет, — Всё будет хорошо. И больно не будет.» В сознании проносится тихий шёпот. «Верю». Первый удар плетью по спине рассекает кожу до крови.