Восемь патронов 38 калибра

«Рожа нацистская!» — выносит вердикт Ивушкин. «Он же тебе нравится, — подначивает Кристина, — Какие шрамы, какое лицо, а глаза — завораживающие. Байкальские омуты, а не глаза, в них такое холодное небо, как обманчивою оттепелью.» «Только весны в тех краях не бывает, — отвечает Ивушкин, и тут же спохватывается, — Как ты могла об этом вообще подумать?! Он — не человек! Он нацист! Он — враг! Он — мужчина, в конце концов!» «Фу, как некультурно. Я и позабыть успела, какие вы тут все сложные гомофобы со своей хрупкой гетеросексуальностью, — Кристина, кажется, разочарована, — Да и посмотри на это с другой стороны. Он хочет захватить мир. Ну, он, может и не хочет, его заставляют, но…» «Хочет», — обрывает Ивушкин, который хочет эту суку заткнуть, но не может — годами, блять, проверено. «Даже если так. Пока ты с ним трахаешься, у него не будет времени размышлять о захвате мира и прочей херне. Так что ты не братаешься с врагом, а мешаешь ему планы свои коварные продумывать.» Коля хочет выть, и причина тому — вовсе не штандартенфюрер, зашедший в камеру, а одна надоедливая девчонка. Но всё равно на предложение, которое может спасти ему жизнь, отвечает: — Да пошел ты. Это Ягер понимает без перевода. «Он, конечно, далеко не оплот добра и всепрощения, но он такая сильная личность, — всё ещё продолжает Кристина, — Хорошо, что его не расстреляли тогда за то, что он целую дивизию проебал. Или роту — не знаю.» «Лучше бы меня, блин, пристрелили», — отвечает Коля, наблюдая, как Ягер целится из пистолета в девушку, и всё ещё сомневаясь, но не спрашивая совета. — Да хорош уже! — рявкает сердобольный Коля. «Какой ты добрый, — хмыкает Кристина, — А она, между прочим, давно на них работает, пристроилась тут и переводит этим, как ты сам выражаешься, тварям.» Всё, чего хочет Коля — это немного тишины и покоя. Он постоянно думает о Клаусе — заставляют — и, помимо всего прочего, приходиться танк чинить, команду сплочать. И Кристина снова проходится бронепоездом по его способностям, спрашивая, как он себе команду набирал. Она вообще непонятливая, гордая и уверенная в собственной правоте мразь. Иначе объяснить то, что она склоняет Ивушкина — защитника Родины и командира Красной Армии — к мужеложству, предательству и блудству, объяснить нельзя. И на риторический вопрос Коли, когда же Кристина наконец заткнется, та отвечает: «Когда ты окажешься с Ягером в одной постели. Или когда вы будете заниматься любовью наедине.» «Я в твою личную жизнь не лезу, так какого черта?» «Ну, у меня её по определению быть не может. Я так, зритель без прав на действия, — с грустью говорит Кристина, — Было бы у меня тело — я бы попробовала завести отношения с Тилике, но пока это вне моей зоны доступа, так что работаю с тем, что есть. Себе помочь не могу, хоть тебе мозг на место вставлю!» «Гадина ты все-таки.» Клаус на показе смотрит пристально, и Коля против воли это замечает. Внутренний голос очень навязчиво указывает и на осанку, и на взгляд, и на руки, и на то как губами Ягер обхватывает трубку, и выходит у неё это «Ягерр» немного раскатисто, с придыханием и страстью, а у Ивушкина едва получается не краснеть от одного этого «Ягерр». Судя по изменившемуся взгляду Ягера — не получается, и на это ему снова указывает Кристина. «Чертов девственник!» — ругается девушка. Ивушкин злится. «Некогда мне было!» «А может, тебе просто не до девушек? М? Можем проверить! — смеется Кристина, резко переходя на томный тон, — Я медленно снимаю с тебя ушанку, провожу рукой по волосам и зарываюсь пальцами в них. Снимаю платок, вдалеке мычит корова…» «Заткнись! — кричит Ивушкин про себя, а хочет вслух, ещё и головой побиться о люк танка, — Давай не сейчас! Я тут чуточку занят, если ты не заметила!» «А если бы это был Ягер, а не бесящая тебя девчонка? — с какой-то обидой в голосе спрашивает Кристина, — Если бы он своими сильными руками стягивал с тебя рубаху, сжимал ягодицы. Смотрел своими глазами прозрачными и блядскими губами целовал. Тоже был бы против?» «Тебе просто крупно повезло, что я ничего не могу тебе сделать!» Но Ивушкин представляет. И думает. Кристина — в этот раз и, видимо, по большому исключению — не мешает. Вспоминает Аню — этот луч свет в темном царстве, думает, какая же она добрая и хорошая, думает что он достоин её. И понимает, что не сможет. Наверняка это Кристина во всём виновата, промыла ему мозги, но Коля понимает твердо и окончательно — Аня не для него. Коллаборационистка или нет, это ничего не решает. Ягера Ивушкин как-то, косо-криво, но понимает, а насчет Ани у него слишком много вопросов. И если всё это обязательные в женщине изюминки, то они как в куличах на Пасху — заебешься выковыривать. Ягер старше и опытнее, но не смог почему-то выиграть в том бою. Казалось бы, разведрота обнаружила бы засаду, да и Ягер должен был отступить и не вступать с ним в бой, а вызвать поддержку с воздуха. Или Ягер бы его заметил, и всё — капут. Но не заметил. И раненного командира спас. И взгляды эти. Ивушкин надеялся, что это всё выдумки самой Кристины, но опыт пережитых вместе лет показывал, что это не так. Да и чувства её к Тилике, скорее всего, настоящие, а не та клоунада, которую она вечно устраивает. Даже жалко её становится, пока Коля не вспоминает, как она ему жизнь травит постоянно. Ягер зовет. Аня переводит, а Клаус сам на себя непохож. Какой-то больной будто, улыбается и смотрит совсем другим взглядом, улыбается своей щербатой улыбкой. Ивушкин почти не слушает его указаний на завтрашний день, план побега есть, хоть и шитый белыми нитками, но он есть. Ивушкин упрямый — выкарабкается. И спасет и команду, и Аню — пусть как друга, но своего он в беде не бросит. Тем более, если он сбежит, её первую же и расстреляют. Клаус поднимает свой бокал, говорит тост, Коля молча в ответ поднимает свой. Слишком много у Ивушкина проблем, чтобы думать про колкости. Закрывшаяся дверь служит чем-то вроде сигнала. Ивушкин замечает, что на столе уже не стоит бутылка с алкоголем, и что карты убраны со стола, он вообще какой-то слишком чистый. Потом до Коли доходит, что Ани в кабинете нет. Наверное, дверь она и закрыла. И Кристина молчит. А ведь она-то и немецкий знает, и английский, и хотя вела себя последние дни крайне не похоже на себя, но всё же. Ягер сидит напротив, молчит, разглядывает его. Почти препарирует взглядом, но не двигается и редко моргает. Коле не комфортно от того, что Клаус ведет себя как удав, готовящийся напасть на жертву. «Просто смотри ему в глаза.» И Кристина снова замолчала. И Коля… послушался в этот раз. Почему-то. Было странно. Долго и без слов кому-то смотреть в глаза, изредка только моргая, каждый раз слабовольно надеясь чуть дольше не открывать глаза, но вместо этого делая это движение резче и короче. И в какой-то момент даже начал сомневаться в их цвете. Чуть позже вовсе утонул. По часам всего пять минут прошло, когда Клаус встал. Растянувшиеся в вечность, в воспоминании они остались мгновением, по воле случая протянувшимся чуть дольше положенного. Подошел спокойно, не пытаясь казаться выше, сел на край стола рядом, и протянул свою руку — не как для рукопожатия, а растопырив пальцы и держа прямо, будто приветствуя. Линии причудливо пересекались с несколькими шрамами, а кольцо — деталь, которая была ещё вначале вечера — отсутствовало. Николай посмотрел на правую руку Клауса, поднял так же свою левую. Остановил на расстоянии меньше дециметра, посмотрел на Ягера. Ни вопроса в лице, ни паники, только какое-то спокойное ожидание. Оно больше не было хищным. Ягер и чуда не ждал, и было в этом взгляде что-то слишком интимное, чего Коля смутился. Слов они не знали, но это молчание говорило слишком много. Коля перевел глаза на их находившиеся слишком близко руки, отметил боковым взглядом и то, что Клаус тоже посмотрел на пространство между руками. Казалось, ещё немного — и между ладонями пройдет искра, как между пластинами конденсатора. Он приложил свою ладонь к ладони Ягера — она оказалась меньше, чем его, хотя шрамов на колиной ладони оказалось чуть больше, да и сама ладонь была более шершавой. Коля не был великаном, Клаус ненамного выше — двухметрового шкафа в танк не посадишь. Ладонь у офицера СС на удивление теплая, без кожаной перчатки, почти что гладкая, почти что ухоженная. Коля чуть сдвигает руку, и они оба переплетают пальцы. Смотрят друг другу в глаза снова. Клаус мягко улыбается. Кажется, само его лицо против этого, настолько непривычно ему простая улыбка. Коля почти скалится, глаза у него прищурены, но улыбка яркая-яркая, и широкая. Клаус чуть поглаживает большим пальцем ребро колиной ладони. Николай прикрывает глаза и чуть кивает. Клаус расслабляет пальцы и руку, Коля сжимает крепче и качает головой. Молчаливый диалог, понятый друг другом до конца и без слов, заканчивается. Николай так же молча идет к двери. Лишь замерев, оборачивается и улыбается, внушая надежду. Закрыв за собой дверь, он стоит лишнюю секунду, и только потом возвращается в ангар. Уже лежа там, возле танка, он смотрит в потолок и спрашивает про себя: «Кристина, ты тут?» «Да. Пока ты милуешься с Ягером — я согласна молчать.» «Ты всё поняла?» — спрашивает Коля умиротворенно. Внутренние проблемы и вопросы сами собой разрешились, и почему-то всё кажется решаемым. «Только то, что теперь он нам союзник. И то не уверена.» «Он хотел меня отпустить, — поясняет Коля, — И запутать фрицам след. Я не позволил. Он уйдет с нами.» Кристина молчит недолго, надеясь, что если не у Ивушкина, то у Ягера мозги есть, и Коля понял, что на Родине такому рады не будут. Видимо, что-то у Ивушкина все-таки перевернулось в голове, поэтому на не заданный вопрос он отвечает: «Я предполагаю, что ребят мы доставим до Чехии, а дальше разбежимся. Уж не знаю, куда потом, но на Родину мне возвращаться уже нельзя. Предавать идеалы — так с концами. На эти самые идеалы любви плевать.» «Рада, что ты это понял, » — Коля готов поспорить, что Кристина сейчас улыбается. Ночь перед заездом Коля спит спокойно.