Bad Trip

- Прекрасно, Куросаки Ичиго. На этом сегодняшний сеанс можно закончить. - Спасибо, доктор, - улыбнувшись, я поднимаюсь из-за стола и сердечно жму руку высокому мужчине в белой рубашке и светло-серых брюках, который не менее добродушно пожимает мою ладонь в ответ. – Спасибо за все, что вы делаете для меня. - Пустяки, господин Куросаки, - доктор засмеялся, сверкнув линзами круглых очков. – Несмотря на заверения людей о том, что преступников, особенно закоренелых вроде вас, исправить невозможно, господин Айзен и я считаем иначе. И результаты после двух месяцев терапии говорят о том, что мы были правы! Вы делаете просто потрясающие успехи. Я сообщу о ваших результатах… - Положительных, как я понимаю? И я, и доктор поворачиваем головы в сторону двери, и видим Айзена Соуске, который выглядел весьма довольным услышанным. Приветственно кивнув, он прошел в комнату и остановился рядом со мной: - Краем уха я услышал, что Ичиго делает большие шаги к улучшению. - О да, господин Соуске, - психолог поправил очки, откашлявшись. – Я очень приятно удивлен. Признаться, между нашим первым занятием и сегодняшним разница прямо-таки кардинальна. Смею заметить, что главным показателем успеха является тот факт, что у господина Куросаки появилась цель в жизни. - Вот как? – Соуске поднял брови, приятно удивленный. – И что же это за цель? - Я решил… - смущенно потираю затылок, пока ещё неготовый озвучивать мысли вслух. – Решил стать врачом и спасать чужие жизни. Я подумал, что это будет справедливо, учитывая то, сколько жизней я отнял… Я… Я надеюсь, что хотя бы так смогу реабилитироваться, и… - Ну-ну, Ичиго, - Айзен махнул рукой и доктор вышел из комнаты, оставляя нас с лидером "Справедливости" наедине. – Твоя прошлая жизнь и все те кошмары, что были связаны с ней – позади. Я счастлив видеть нового тебя. Ты начал улыбаться. - Ещё бы, - выдыхаю, отводя взгляд в сторону. – Мне было очень непросто оставить то, чем я жил, позади. - Как я и предполагал, сам по себе ты являешься замечательным человеком, но Гриммджоу Джагерджак и Широсаки Хичиго тянули тебя за собой на дно, - мой большой палец правой руки слегка вздрагивает и я киваю, приподнимая углы губ. – И как только они ушли из твоей жизни, груз исчез, и ты начал тянуться вверх, к свету. Исида Урью считал так же… Перспективный был мальчик. - Мне очень… Очень жаль, - мой голос срывается на хрип; я низко опускаю голову и начинаю мелко дрожать, обнимая себя руками. – Он не заслужил такого… Такой смерти! - К сожалению, что сделано – то сделано, - Айзен проводит ладонью по моей щеке, мягко заставляя приподнять голову и посмотреть в глаза. – Своим раскаянием ты не сможешь вернуть его к жизни, однако облегчишь участь, помогая обществу, в котором живешь. Ты нашел новую цель в жизни, и она воистину благородна. Я помогу тебе. - Поможешь?.. - Да. Я найду репетиторов и учителей, которые помогут тебе более подробно ознакомиться с анатомией человека, и спустя какое-то время сможешь полноценно работать в больнице. - Я… Айзен, я даже не знаю, как тебя отблагодарить… Ты слишком добр ко мне! – на моих скулах вспыхивает румянец, и я, резко сократив расстояние между нами, в порыве эмоций хватаю его за руку. – После того, как я похитил тебя, изнасиловал, избил, пытался убить, говорил о том, что ненавидел..! - Все позади, Куросаки Ичиго, - взгляд карих глаз напротив становится мягче, глубиннее и проницательнее. – Забудь о том, что было тогда. Главное – что есть сейчас. Я судорожно выдыхаю, когда мои губы накрывают чужие; наши пальцы рук переплетаются, и теплый поцелуй длится долго; чужие руки обнимают меня за талию, мягко придерживая за спину, и я невольно подаюсь вперед, не желая, чтобы этот уютный момент заканчивался. Когда Айзен отстранился, он провел пальцами по моим скулам, и, проговорив: "Займусь поиском учителей для тебя", покинул комнату, закрывая за собой дверь. Развернувшись, неспешным шагом выхожу на балкон и в этот же миг маска счастья и наслаждения потрескалась и осыпалась, открывая истинное "я": все эмоции стерлись, оставляя после себя лишь стеклянный пустой взгляд, направленный вникуда; ладонь флегматично стирает с губ послевкусие поцелуя, который мне противен. Я слышу знакомый раскатистый смех, и сильные смуглые руки обнимают меня со спины: - Это был высший класс, Куросаки! Если бы я тебя не знал, как облупленного, то с легкостью повелся бы на этот театр одного актера! Хотя в паре моментов ты переиграл, но эти долбоебы ничего не заметили! Прикрываю глаза, вдыхая знакомый аромат терпкого табака и шоколада, наслаждаясь знакомым низким и скрипучим голосом Гриммджоу, который на протяжении двух месяцев был рядом со мной. После того, как я получил от него приказ, то собрался с силами и стал думать, что могу предпринять, будучи запертым в тюрячке. К счастью, Айзен знатно поехал на мне башкой и попытал счастье уболтать меня ещё раз; для пущей убедительности я слал его на хуй, но с каждым нашим диалогом я убавлял нотки уверенности в голосе, убеждая Соуске в том, что у него есть шанс меня уговорить. Раз эдак на пятый я "сдался" и согласился на мозгоисправительную терапию, которая, в теории, должна была сделать из меня человека. Все мои секреты, истинные чувства, боль и скорбь остались надежно закрыты в металлическом шаре на самом дне души, куда мозгоправ добраться никогда бы не смог. Сидя за столом напротив я демонстрировал настоящее актерское искусство, впадая из одной крайности в другую, изображая сломленного от такой жизни человека, который все ещё пытается держаться на чистой воле. Я виртуозно лгал, выжимая из себя слёзы, орал, иногда даже создавал великолепные разносы предметов по всей комнате, бил кулаками стену вплоть до крови, скулил, буквально зализывал раны и толкал тирады о том, как мне, дескать, охуенно тяжело, ведь я столько всего пережил. Во время всех этих представлений краем глаза я видел Гриммджоу, который сидел на диване, царски закинув ногу на ногу, и с насмешливым оскалом наблюдал за теми корчами, что я исполнял на полу собственной комнаты, где и проходили терапии. Он прикусывал клыком костяшку указательного пальца, хитро щурился и подавлял дикий ржач, рвущийся из груди при моем очередном перфомансе. Я старался быть как можно убедительнее, "поддаваясь" далеко не сразу, очень медленно перевоплощаясь из дикого звереныша в человека, "признавая", что насилие – это не так уж и хорошо, как я думал раньше. Доктор проводил со мной различные эксперименты, в ходе которых я думал одно, но вслух выдавал именно то, что от меня желали слышать. Я решил не описывать кровавые оргии, которые созерцал в пятнах Роршаха и невиннейшим голосом рассказывал про взмахи крыльев бабочки, вихри облаков и прочую миролюбивую дурь. Меня пичкали таблетками три раза в день, которые я благополучно выблевывал в унитаз, терпел увещевания Айзена о том, что все будет хорошо и ночами заходился в удушающих криках, выпуская свои истинные чувства наружу. Ночами было особенно тяжело. Я откровенно уставал притворяться, но прекрасно понимал, что это было необходимо для того, чтобы довести дело до конца. Было тяжело смотреть и улыбаться в лицо человеку, чью смерть ты представлял во всех изощренных и извращенных деталях, используя любой предмет, что находился рядом, и подавлял торжество от мысли, что это может случиться очень и очень скоро. Совсем скоро я окажусь к Айзену близко настолько, насколько это возможно, пользуясь его изначальным к себе интересом. Я опасался того, что как только стану мирным, то его интерес угаснет, ведь привлек я исключительно своей необычностью и тягой к плохому, но нет. Соуске будто получал искреннее удовольствие от того, что направляет меня на путь истинный, ведь он не мог быть в паре с отпетым преступником, который давно должен был сгореть на электрическом стуле, поэтому делал все возможное для того, чтобы исправить положение. И именно сейчас, два месяца спустя, он продемонстрировал мне свое более глубокое увлечение – это был наш первый поцелуй, наша первая официальная близость, и зверь во мне торжествующе завыл: "Скоро-скоро-скоро-скоро! Я отомщу за смерти Гриммджоу и Хичиго!" Хичиго. Я до сих пор почти физически ощущаю вес его тела на своих руках. Блядь, после его смерти я стал восхищаться им ещё больше: это же надо, вытерпеть все муки, зверства над собой, лютый голод и насилие, дотянуть до моего появления, которого могло не произойти вообще, выбраться из душной клетки наружу… И уже там спокойно умереть. Фактически он смог выбрать обстоятельства и место, в которых умрет – непозволительная роскошь для таких, как мы. Впрочем, Хичиго всегда и во всем был особенным, поэтому ему – можно. Он заслужил это. Покинув балкон, я направляюсь к дивану и ложусь на него, поджимая ноги к груди. Врачом стать… Самая нелепая ложь, которую я только мог выдумать за всю свою жизнь. Может быть где-нибудь в параллельной вселенной я и стану врачом, семью заведу и стану жизни спасать… Где угодно, но не в этой. За окном постепенно становится темно, и когда дверь комнаты открывается, я поспешно натягиваю свою маску обратно, начиная улыбаться при виде вошедшего Айзена. - Задремал? – спрашивает Соуске и присаживается рядом, положив ладонь на мое плечо. - Не то чтобы… Скорее размышлял о своем будущем, - задумчиво отвечаю, и с чувством внутреннего омерзения подползаю ближе и кладу голову на чужие колени. Противно. Очень противно, причем и от самого себя в том числе. Мотивирует лишь то, что это все - ради будущей смерти Айзена. – Хех, я так погрузился в свои мысли, что даже не заметил, как наступил вечер. - Понимаю, - кивает Соуске и запускает пальцы в мои волосы, отчего я вздрагиваю. Вытащи свои мерзкие культи из моих волос! ВЫТАЩИ! – Тебе о многом нужно подумать, взвесить, принять правильные решения. Столь кардинально менять образ жизни очень непросто, и тебе потребуется время для адаптации. - Я буду стараться изо всех сил, - вздыхаю, стискивая в кулаке ткань белых штанов. Взвесить… между тем, вогнать ножницы в твою глазницу или грудак. Даже не знаю. Теряюсь между обоими весьма соблазнительными вариантами. - Знаю, Ичиго. А теперь пойдем ужинать, ты наверняка успел проголодаться. Один плюс в этой полудохлой лживой жизни все-таки был: непомерно вкусная еда. Точнее, для нормальных людей вполне себе обычная пища, но с учетом того, чем я регулярно питался (исключая шесть лет совместной жизни с Гриммджоу, поскольку он ел воистину по-королевски), то обыкновенное пюре с куском колбасы стало для меня манной небесной, которую я уплетал за обе щеки. Постепенно моя болезненная худоба уходила, и вещи перестали висеть на мне, как на вешалке. Поднабравшись энергии, я вернулся к упражнениям, чтобы сделать свое тело сильным: ведь для того, чтобы нанести человеку единственный фатальный удар, требовались… силы. И их я постепенно возвращал, нередко представляя, как одним ударом кулака вышибаю из Соуске мозги. На сегодняшнем совместном ужине я ловлю на себе неоднозначные томные взгляды Айзена: видимо мой здоровый и цветущий вид пробуждали в нем сексуальные аппетиты все сильнее и сильнее, и час торжества приближался все быстрее и быстрее. Тут стоило вспомнить уроки манипуляторства от Хичиго: заманить к себе, обещая все удовольствия в жизни, подпустить близко, но в итоге не дать откусить и малого кусочка, завершая чужую жизнь одним ударом. Я уже все продумал: и то, как это будет, и то, что будет после. Надеюсь, мне хватит терпения довести дело до конца. - Доброй ночи, Ичиго, - Айзен касается моей щеки губами и уходит по направлению своей спальни, и я морщусь, глядя ему вслед, вытирая рукавом след касания на своей коже. Мерзость. Дрянь. Быстро скрыться в своем нынешнем логове, чтобы забиться под одеяло, уткнуться лицом в подушку и начать кричать, выпуская накопленное наружу. Под одеялом жарко, душно, и это возвращает к ассоциативным событиям: горячий секс с Хичиго, холодные мертвые пальцы на коже, слепой взгляд черно-белых глаз и похотливое рычание над ухом. Я вновь возвращаюсь к старым воспоминаниям, которые помогают подлатать новые раны, что раскрываются после очередного лживого дня, и я смотрю кино о том, с чего вообще все началось... 2037 год. Filth-town, 18:51 - ..на самом деле, там ничего сложного, - веду пальцем по кандзи учебника биологии, сведя брови к переносице. Мой одноклассник Садо, невольно прижавшись своим плечом к моему, неуверенно покачал головой: - Доклад будет непростым. - Не спорю, - все же улыбаюсь и убираю учебник обратно в сумку. - Но и мы с тобой не идиоты, правда? Так что справимся! - Ты прав, - Ясутора кивает, ободренный моими словами, и машет рукой напоследок, сворачивая в сторону своего дома. Я тяжело вздыхаю: школа была моим своеобразным отвлечением от того, что происходило дома, несмотря на свои неприятности. Ко мне опять липла Иноуэ Орихиме и парочка девчонок, которые хотели встречаться со мной, ибо считали красивым. Честное слово, я был уже близок к тому, чтобы взять нож и попросту порезать свое лицо к чертям, лишь бы эти дуры оставили меня в покое. Останавливаюсь перед входом в дом: уже отсюда ощущаю запах смерти и скорби. Три месяца назад у моей матери диагностировали рак легких, бывший в запущенной стадии, и теперь она лежала в нашем доме под строгим надзором отца, который изо всех сил старался поддерживать её жизнь. Я старался улыбаться как можно чаще, когда сидел возле её кровати, но получалось из рук вон плохо: примерно с таким же успехом улыбался бы человек с ножом в бедре, например. Мне было сложно скрывать свою боль и губы начинали дрожать всякий раз, когда я смотрел на её голову, лишенную некогда пышной копны рыжих волос, уставший от бесконечной борьбы за каждый вдох взгляд и ободряющую улыбку. Мама была сильнее своего сына и мужа на голову: сейчас она куда больше нуждалась в поддержке, но при этом именно мы получали эту самую поддержку и ободрение от неё. Мама хрипло смеялась и сквозь тяжелый долгий кашель шептала, что никакая болезнь не сможет разрушить нашу семью, и она победит в этой сложной битве. Я захожу в её комнату вновь и бесшумно опускаюсь на колени рядом с кроватью, сдерживая очередной порыв рыданий при виде угасающего тела. - Ичиго? Сынок? - Я тут, мам, - ласково улыбаюсь и беру маму за руку, стараясь не думать о том, насколько её ладошка была маленькой и щуплой в сравнении с моими. - Как ты себя чувствуешь? - О, могло быть и хуже! - каркающий тяжелый смех. - Я совершенно точно иду на поправку, уверена в этом! А как твои успехи в школе? - На днях буду готовить с одноклассником совместный доклад. Тема сложная, но мы должны справиться. - Я тоже так думаю, - мама нежно гладит меня по щеке и я начинаю незаметно дрожать. - Нет ничего, с чем ты не смог бы справиться, ты же мой сын. Клянусь, еще немного и начну плакать, как девчонка. Держись, Ичиго. Ради неё. Ей нельзя видеть твои слезы. Я смогу. - Ах, Ичиго... Я кое-что хотела тебе рассказать... - Да? - терпеливо жду, когда приступ чудовищного кашля пройдет, и она продолжает: - Когда ты был совсем маленьким, я гуляла с тобой в парке... К нам подошла женщина... Гадалка. - Ого. И что она сказала? - Она сказала, что ты - необычный ребенок с тяжелой судьбой. Что ты будешь терять дорогих сердцу людей, страдать и мучиться, но в конечном итоге сделаешь что-то, что перевернет весь мир... - Какая ерунда, - скептически отмахиваюсь, - я никогда не верил в гороскопы и гадалок. Это просто чушь. И прямо сейчас я уже начал терять дорогих мне людей. Хочешь верь, а хочешь нет... - Ты прав, - мама улыбается и похлопывает меня по руке. - Наша судьба зависит от нас самих, а не от слов каких-то там гадалок. Поэтому я знаю точно: ты будешь счастливым человеком. Этой ночью её не стало. Я не сразу осознал, что произошло, когда отец вошел в мою комнату средь ночи и мертвенным голосом сообщил, что мама ушла. - Куда ушла? Зачем? А затем я понимаю, и чувствую, как реальность вокруг раскалывается на сотни кусков и исчезает, унося с собой прежнего Куросаки Ичиго. Того Куросаки Ичиго, что умел искренне улыбаться, смеяться, смотреть с верой и оптимизмом в будущее и верить, что все будет хорошо. Нет. Ничего хорошего уже не будет. Никогда. Я помогал отцу с подготовкой к похоронам, чувствуя себя предельно паршиво. В эти дни шел дождь - и даже не ливень, а раздражающая хмарь и морось, которая усугубляла и без того хреновое состояние. Когда я проходил мимо забора, меня окликнул соседский очкастый пацан, имя которого я знать не знал хотя бы потому, что мне было глубинно похуй. - Куросаки. - Чего тебе, - с неохотой огрызаюсь, поднимая голову. Пацан деловито поправляет очки на переносице: - Я понимаю, что ты чувствуешь и соболезную твоему горю. Этот официоз в голосе вызывает во мне раздражение; сплюнув, проговариваю: "Пошел ты на хуй со своими соболезнованиями", разворачиваюсь и возвращаюсь в дом, чувствуя все более и более возраставшую к людям ненависть. С момента смерти мамы я неоднократно слышал фразу: "Я понимаю твои чувства и очень сочувствую". Нихуя вы не понимаете, лицемерные мрази. Вы не можете понять, каково это, лишиться в пятнадцать лет матери, которая была центром твоей подростковой вселенной, что наставляла и оберегала, дарила любовь и заботу, и ценила меня, как никто иной. Сам по себе я не был особенно общительным, иногда общался с парочкой одноклассников, а теперь мне не хотелось контактировать вообще ни с кем, забившись в собственное и полное одиночество. Я не был готов потерять свою маму так рано. Но я её потерял. Сижу на подоконнике и смотрю в чужой двор: беловолосый уродец бегает по траве и что-то бормочет, кажется, вроде: "Пахнет смертью, пахнет смертью". Ебанутье, от которого меня тошнит и от которого хочется держаться предельно подальше. 2045 год. Центральный штаб организации "Справедливость", 08:14. - Доброе утро, господин Куросаки! Солнце уже встало, пора вставать! - доктор стучит в мою комнату и чуть приоткрывает дверь. - Настало утро нашей терапии! - Пошел на хер, спермоглот, - сонно бормочу, отрывая голову от подушки и замечаю маленькие капли крови на наволочке - видимо я опять во сне грыз свои губы. - Что-то? - Доброе утро и вам, я говорю! - А, ха-ха-ха! Просыпайтесь, господин Куросаки, я как раз принес вам завтрак! Ненавижу просыпаться. Ненавижу утро. Я хочу остаться там, в ночи, где могу вдоволь побыть собой, не разыгрывая вежливость, улыбчивость и желание стать... хахах... врачом. До сих пор коробит с этого дерьма, клянусь. Но выбора нет. Принимаю душ, завтракаю, одеваюсь в белые одежды, которые носят все в этом блядском здании, и выслушиваю очередной мозгопромывательный бред. Не знаю, как у меня получается делать из скучающего лица смиренный видок, тем не менее, очередной фарс снова принимается за чистую монету. Воодушевленно вру, соглашаюсь с херней, которую слушал мельком, подавляю в который раз желание выслать доктора на хуй, не прекращая при этом улыбаться, и выдыхаю с облегчением, когда терапия подходит к концу. - Сегодня вы были не так внимательны, как обычно, господин Куросаки, - тц, на каком моменте я все же прокололся? - Что-то случилось? - На самом деле ничего такого... Сон плохой приснился с событиями из моего прошлого. - О... Я понимаю, - доктор утешающе хлопает меня по плечу. - Уверяю вас, что это нормально. События тех лет еще долго вас не отпустят, но уже не будут мучить так сильно. Ваша душа освобождена от отягощающего груза и дальше будет гораздо легче. Клянусь, если еще какая-нибудь мразь назовет Гриммджоу и Хичиго грузом, то не выдержу и проломлю ему башку. - Я понимаю и стараюсь изо всех сил. - Это заметно, не волнуйтесь. А теперь отдыхайте. Вновь приход Айзена, вновь воркования на тему того, что я хороший мальчик, который идет к исправлению, вновь бесячие поцелуи и ненавязчивые поглаживания коленки... Господи, если ты существуешь, в чем я сомневаюсь, мое терпение подходит к концу, слышишь? - Терпи, - ощущаю на своем плече стальной хват. - Терпи, Куросаки. Что ни говори, а Гриммджоу умел мотивировать как никто иной. Единственное, что я мог сделать в этой ситуации - это полностью отрешиться от "настоящего", забиться внутрь себя и оставить снаружи китайского болванчика, который будет кивать тогда, когда надо и говорить то, что от него хотят слышать. Меня же уже очень затрахал белый цвет, мирная обстановка, лизоблюдские улыбашки, ласки от Айзена и классическая музыка. Хватит с меня. Такая тактика позволила пережить еще один месяц: Соуске хвалил мои "успехи" все больше, а его поцелуи становились все серьезнее и горячее, и дело плавно шло к постели, что не могло не радовать, ибо мои муки скоро подойдут к концу. Я не заметил, как наступила зима: за окном вовсю валил снег, который я увидел далеко сразу, и от его вида меня наглухо всхлопнуло. Я помнил, как отметил Рождество с Хичиго, который за каким-то хером нырнул головой в сугроб и долго не мог выбраться оттуда, шипя и матерясь под звуки моего громкого хохота. Я помню каждый праздник с Гриммджоу: море выпивки, пьяные песни, разнузданный секс, традиционно взорванные заправки по пути... а сейчас этот праздник будет без них. Здорово. - Это будет совершенно особенный праздник, - шептал Соуске на ухо, прижимая к себе теснее. - То, что еще никогда не было у нас обоих, я обещаю. - Я тоже обещаю, что эта ночь станет особенной в твоей жизни, - ласково улыбаюсь в ответ и выдыхаю, поскольку откровенные угрожающие нотки все же не заметили. Этот месяц я был словно в тумане из-за того, что "спрятался" в глубины подсознания, толком ничего не запоминая, ничего не соображая и не особо-то стараясь это делать. Слишком много белого, одинакового и изрядно опостылевшего. Я пропустил момент подготовки к празднику, будучи погруженным в события 2040 года - это казалось куда важнее. Будучи здесь и сейчас, я видел абсолютно иной антураж: знакомые стены кабинета Гриммджоу, ласкающие взор обоями винного оттенка, старый-добрый бардак на рабочем столе, очередная поломанная бас-гитара и планшет, небрежно валявшийся средь кипы бумаг. Я все больше переставал разграничивать прошлое и настоящее, уже не понимая, где именно воспоминания, а где реальность. Мое стремление спрятаться от надоевшей рутины доломало и без того покалеченный мозг, и болезнь прогрессировала изо дня на день, а игра становилась все более неубедительной. В какой-то миг меня чуть не раскрыли: во время терапии я наглухо отключился и минут сорок никак не реагировал на внешние раздражители и только и делал, что кивал и говорил: "Все будет хорошо". Уже тогда Соуске заподозрил неладное, и решил, что мне срочно нужен отдых от терапий, поэтому за неделю до Рождества попросту отменил их, и я не возражал, хотя бы потому, что в этот момент был в 2038 году и играл с Хичиго в прятки. Усилием воли я кое-как заставлял себя возвращаться в реальность, чтобы не похерить всю операцию, и с каждым разом это было сложнее и сложнее. Я потерял себя, больше не видя смысла жить настоящим и будущим, навсегда оставшись там, в 30-40, когда рядом со мной были те, кого я любил больше жизни. Я сижу за огромным столом в центральном зале и улыбаюсь, глядя перед собой: Айзен толкает перед коллегами красивую речь, сжимая пальцами тонкую ножку фужера. Часы бьют полночь, я встаю вместе со всеми и выпиваю шампанское, и в этот момент фужер вылетает из руки и разбивается, а я продолжаю слепо смотреть в пространство перед собой и ничего не видеть. - Ичиго? Ичиго! - здорово испугавшись, Айзен хватает меня за руки и уводит из зала; он не понимает, что со мной, не понимает, почему мое лицо вдруг резко мотнулось из стороны в сторону, будто по нему кто-то несколько раз ударил. - А ну не смей отрубаться, слышишь?! Не смей нахуй!!! - Я устал, Гриммджоу... - бормочу, еле размыкаю губы. - Я так устал... - Ты почти у финиша, придурок! Не смей сдаваться! Возьми себя в руки! - Хе... Ловко я, да? - жизнь наполняет радужки моих глаз карим цветом и я, резко схватив Айзена за грудки, вжимаю его в стенку коридора, плотоядно облизываясь. - Прости, Айзен, но я слишком хочу тебя, а эта славная пирушка могла затянуться надолго. Пришлось импровизировать на месте, чтобы привлечь к себе внимание. - Куросаки... С тобой я заработаю вторую седую прядь, - Соуске облегченно смеется и завлекает меня за собой в свою комнату, и я изо всех сил пытаюсь не убежать "домой", чтобы спастись от неминуемой чужой страсти. Мне хочется блевать, хочется наизнанку вывернуться, но приходится изображать возбуждение и нетерпение, с коими я срывал с лидера "Справедливости" одежды. Видно, что Соуске тоже терпел очень долго, ибо он довольно резво завалил меня на спину и навис сверху. Паника. Все же не выдерживаю и срываюсь. - С-стой! - Что такое? Держи себя в руках. Держи себя в руках. Да, я на грани, на самой грани, но я должен держать себя в руках. Бороться до последнего. Еще немного. - Я хочу быть сверху, если не возражаешь. Хах, не напрягайся ты так, всего-то "наездник". - Ты весьма непредсказуемый молодой человек, и от тебя можно ждать чего угодно, - усмехнувшись, Айзен аккуратно ложится на спину, а я вздрагиваю от накатившего холодка. Он понял? Он знает о моих истинных намерениях? - Давай, Ичиго. Не тяни с этим. Сглатываю. Приподнимаюсь и стягиваю с себя остатки одежды дрожащими руками. - Сделай то, что так долго хотел сделать. Будь я проклят, если в этих словах нет двойного дна. Выдыхая, опускаю руки, и одна из них оказывается скрытой рукавом рубашки, а так же скальпель, сжатый повлажневшими пальцами. - Тебе так не терпится, старик? В чем же интерес? - Я думаю, что это давно пора было сделать. Он хочет, чтобы я его убил. Он хочет. Я знаю. Я чувствую. - Убей меня, Ичиго, - шепчет Айзен и проводит ладонью по своей обнаженной груди. - Всади лезвие мне в глотку. Вырежи мое сердце. Убей же. Давай. - Ичиго? - Почему ты медлишь, Ичиго? - Ичиго, ты слышишь меня? - Я мечтал умереть от твоей руки... - Ичиго, ты пугаешь меня. - Ич... - ЗАТКНИСЬ!!! ЗАТКНИ СВОЮ ПАСТЬ! - психанув, заношу руки над головой и начинаю бешено всаживать скальпель в правый глаз Соуске, и он заходится в бешеном крике боли; кровь обильно брызнула на подушку, испачкала безупречно белые простыни и мою кожу. Я всаживал лезвие в голову так долго, пока руки не онемели от усталости, а лицо не превратилось в подобие фарша. Все. Конец. Бешенство стихло. Оставаясь обнаженным и покрытым чужой кровью, которая уже начинала подсыхать, беру с тумбочки пачку сигарет и зажигалку, а после выхожу из комнаты и спускаюсь по лестнице вниз. Холл пуст, ибо весь персонал веселился на верхних этажах, поэтому я спокойно вышел на улицу и закурил, впуская табачный дым в свои легкие. Стряхиваю с сигареты пепел, равнодушно слушая разворачивающийся за спиной ад: труп Айзена обнаружили очень быстро, ибо кто-то да послеживал за мониторами видеонаблюдения, и мой кровавый видок не мог не навести на мысли, что кто-то где-то сдох. А с учетом того, кто увел мою бессознательную тушку с праздника, два на два очень легко складывалось. Они не жалеют для меня пуль. Я успеваю подумать только о том, что докурить не успел - до рыжей полоски фильтра еще целый сантиметр. Сознание стремительно гаснет. Я рад, что шоу окончено, и мне больше не придется быть кем-то. Теперь я вновь Куросаки Ичиго. - Вызовите скорую! Срочно! Да оставь ты этого ебучего ублюдка, нам нужно заняться господином Айзеном! Он стоит в тени деревьев возле старого Форда Мустанга и наблюдает за тем, как охрана забегает в здание, оставляя расстреляное тело лежать в собственной луже крови прямо на улице. Его всегда восхищало человеческое мудачество в целом, и сейчас оно сыграло ему на руку. - Вот и славно. Он сжимает зубами окурок сигариллы, закатывает рукава белой кожаной куртки и быстрым шагом направляется к трупу, а после закидывает его на плечо и отходит к Форду Мустангу. Некогда вырванная с корнем и чудом прилаженная обратно пассажирская дверь жалобно скрипит, но все же открывается и он кладет тело на сидение. - Сиди и не вздумай упасть, ясно? Труп молчит, а молчание - знак согласия. Тяжелая подошва ботинка с размаху выламывает блок бензобака, открывая доступ к бензину, и он делает несколько шагов назад. Раз. Два. Три. Капитан Блэк отправляется в свое последнее плаванье, ныряя в океан топлива, и мощный взрыв столбом взметнулся к ночному небу, заставив здание вздрогнуть, а находящихся в них людей запаниковать еще больше. - Какие шикарные похороны, а. Должен будешь, Куросаки. Достав из кармана кремово-коричневую пачку, он вытягивает еще одну сигариллу, разворачивается и уходит; высокое пламя на краткий миг осветило белую майку, украшенную кровавыми пулевыми отверстиями и ярко-голубые волосы, что никогда не знали расчески, но после угасают и они.