Мы стопудово против войны, но мы по обе стороны баррикад.

      После той ночи Рудбой стал слишком часто заглядывать «к коту», а Ванечка был совсем не против. Ждал его с нетерпением, чтобы снова коснуться плеч, обнять, прижаться плотнее, растворяясь в родном запахе, зарыться пальцами в светлую копну волос и больше ни о чем не думать. Каждый раз когда Рудбой покрывал его тело поцелуями, Фаллену казалось, что это просто сон. Ну невозможно было вот так друг от друга с ума сходить, чтобы до головокружения от одного взгляда, до красных отметин на спине, а после, хихикая над всякой ерундой, обнимать друг друга, пальцы переплетать, и улыбаться. Честно и открыто, едва касаясь своим кончиком носа чужого. Тёплый пушистый кот под боком, сигарета потом одна на двоих, «по-быстрому, в окошко, чтобы не пахло в квартире», а потом по утрам едва смех сдерживать и невинно смотреть матери в глаза, которая не понимала, почему Ванечка смеялся, а он просто чувствовал, как Рудбой дергал его за штанину из-под кровати. Но иногда даже самый идеальный план может потерпеть крах.       В тот вечер Ваня слишком задержался. Пришёл поздно, да ещё и расстроенный. Что именно случилось он не сказал, молча вгрызся в Ванечкины губы поцелуем, прижал его к себе и долго не выпускал из объятий. Будто искал в этом какую-то отдушину, успокоение. А Ванечка не настаивал на разговорах, просто аккуратно накручивал пряди белокурых волос на пальцы и говорил, что всё хорошо будет, ведь иначе никак. Так и уснули, напрочь забыв о мерах предосторожности.

***

      — Ванечка, вставай!       Светло подскочил на постели, услышав, как открываясь, скрипнула дверь его комнаты.       — Учебу прос… пишь…       Елизавета Григорьевна замерла при виде развернувшейся перед ней картины, не в силах и слова из себя выдавить.       — Мам…       Из рук выпала Гришина миска с противным звоном разбившись о пол. От этого звука, наконец, проснулся и Ваня. Он не сразу понял, что происходило. Глянул на испуганного Ванечку и только тогда осознал, что в комнате они не одни.       — Что здесь происходит? — схватившись за сердце, почти шёпотом спросила Елизавета Григорьевна.       — Мам, — Ванечка начал осторожно подниматься с постели, — мам, я всё объясню. Только отцу не говори…       Женщина как-то странно ойкнула и резко отвернулась. Как Рудбой не вовремя решил, блять, одеться!       — Пусть убирается отсюда. А ты… Ты никуда сегодня не идёшь. Я позвоню отцу и…       — Мам!       — …и пусть он решает, что с этим позором делать!       Ванечка ощутил себя так, словно его холодной водой окатили. Страх стучал в висках настолько сильно, отдаваясь где-то внутри тяжёлым набатом, что он никак не мог сообразить, что ему делать.       — Хочешь, я с тобой останусь?       — Что? — Ванечка правда даже не расслышал вопроса.       — Если боишься, я могу остаться.       — Нет… уходи. Ты не знаешь моего отца… — выдохнул Светло.       Рудбой кивнул и накинув куртку, открыл окно.       — Нет, погоди. Давай через дверь. Смысл-то уже скрывать…

***

      Пока Ваня затягивал шнурки на кедах, Елизавета Григорьевна наблюдала за ними глаз не спуская.       — До свидания, — вежливо попрощался он, открывая дверь.       — Да уж нет, прощайте.       Руд замер на секунду, глядя ей в глаза, а Фаллен молча стоял и всем богам молился, чтобы Рудбой ничего лишнего сейчас не сказал. Но тот лишь усмехнулся и вышел из квартиры, тихо закрыв за собой дверь. Ванечка выдохнул и, наконец, развернулся к матери лицом.       — Мама, так нельзя.       Елизавета Григорьевна никогда не умела злиться на сына. Даже сейчас она была больше напугана, чем зла.       — Ванечка, что он здесь забыл? Что он с тобой сделал?       — В каком смысле?       — Он к тебе приставал? Как так вышло, что ты и с этим мужчиной… — она растерянно развела руками, пытаясь объяснить всё происходящее, но не в силах произнести эту правду вслух.       — Мам…       — Сынок, — она подошла к Ване и обняла его, — что случилось с тобой? Что это за оборванец?       — Я люблю его, мам. Это лучший человек в моей жизни. Слышишь?       Елизавета Григорьевна отстранилась, с тревогой заглядывая сыну в глаза. Ванечке было больно видеть, как по её щеке скатилась слеза, но это была правда, которая рано или поздно вскрылась бы. Ванечка видел, как менялись эмоции на лице мамы: она наверняка уже в своей голове представила, как отец казнил его за всё это и, скорее всего, уже жалела, что вообще рассказала ему о случившемся, но она не могла поступить иначе. Женщина ничего не сказала, только обняла сына, сильнее прижимая его к себе, и прошептала:       — Что же теперь будет… что же будет…