Мы стопудово против войны, но мы по обе стороны баррикад.

«Мой последний друг улетел, как с балкона бычок И погас вместе с окнами дома напротив»

      Как я понял, что я умер?       Хороший вопрос.       Я, как всегда, проснулся ни свет ни заря и первым, кого я увидел, был Рудбой. Выглядел он, честно говоря, неважно. По крайней мере, лично я его таким давненько не видал. Он молча смотрел в окно, буквально в кровь сгрызая заусенцы на пальцах. Нога правая чуть подергивалась, словно в нервном тике. Я позвал его раз, второй, а он всё не оборачивался, молчал. Я уж подумал, что, может, он обиделся, ну, за мой очередной срыв, и просто не хотел разговаривать? Ведь такое уже бывало. Да, звучит по-детски, но со мной это работало. Потому что я больше трёх дней без него не выдерживал и был согласен на что угодно, лишь бы он не оставлял меня одного. Я боялся одиночества. Боялся остаться наедине со своими демонами в голове.       В палате было как-то уж слишком холодно. Смотреть в белый потолок смысла не было, да и курить хотелось, поэтому с трудом, но я всё же поднялся с постели. К окну подошёл неспешно: ливень шёл такой, что соседних домов видно не было, а Руд всё смотрел куда-то вдаль, не обращая на меня никакого внимания.       — Злишься, да? — спросил я, коснувшись его плеча.       Рудбой поёжился, руки на груди скрестил и, наконец, повернулся, но взгляд какой-то прям пустой был. Будто сквозь.       — Дай сигарету, — сказал я, — курить хочется, пиздец.       Снова игнор. Руд вдруг нахмурился и направился к моей постели. Вот тут и настал момент истины. Я обернулся и понял, что всё. Меня больше нет.       Когда ты видишь своё бездыханное тело, распластанное на старой больничной койке, тебе уже нечего сказать. Да если бы и было что, я бы скорее всего промолчал. Да и что тут скажешь, если твоя жизнь это сплошной обман? Извиниться? Покаяться? Кому это теперь нужно? Мне точно нет, а мои друзья этого и при жизни от меня не ждали и не требовали.       Что я чувствовал, глядя на себя со стороны? А ничего. Не было ни страха, ни сожаления, а главное, не было боли, которая мучила меня на протяжении долгих лет. Когда вокруг моей туши начали метаться врачи, я даже улыбнулся. Да мне было так похуй, что я даже словами это передать не смогу сейчас! Пока все жизненные процессы в моём организме медленно, но верно останавливались, а на дне зрачков догорал последний проблеск чего-то живого, я веселился, предвкушая, как буду развлекать чертей в аду. Но моего безудержного счастья от освобождения хватило ровно до того момента, пока я не обратил внимание на сидящего на полу в дальнем углу палаты Руда. Своего друга, брата, спасителя — того, кто не давал мне откинуться не менее двух раз. Мне вдруг стало так совестно, что я подвёл его. Снова. Но сегодня я со стопроцентной уверенностью мог утверждать, что это был точно последний раз. Подойдя к нему, я присел рядом и, положив голову на плечо, сказал:       — Тебе больше не о чем беспокоиться, друг. Всё закончилось.       Только жаль, что он меня уже не слышал. Я смотрел на то, как он наматывал сопли на рукав рубашки и поверить не мог, что ему может быть настолько больно. Он вдруг показался мне таким беззащитным, свернувшимся в клубок котёнком, который отчаянно верил в лучшее, а в итоге получил от реальности жёсткий удар под дых. Когда в палату вбежал Фаллен, я не был этому удивлён. Он молча сел перед Рудом на корточки и обнял его. Я знал, почему он здесь. И я был рад, что он появился в жизни моего лучшего друга. Да, Светло в некотором роде было плевать на меня, мы всегда общались строго по касательной, на определённой дистанции, но я знал, что к нему испытывал Руд. Он так часто рассказывал о нём, что я сам начал верить в то, что лучше человека в этом мире нет. Поэтому я был спокоен, глядя на то, как аккуратно Ванечка выводил Руда из палаты.       — Рома, ты мне обещал, что не сдохнешь раньше меня, сука! Он мне обещал! — кричал Руд, сбивая кулаки о каждый попадающийся на пути косяк, а я молча провожал его взглядом, с надеждой на то, что он сможет это пережить. Да и куда он денется? Ему есть ради кого жить, а моя партия уже сыграна и, к сожалению, я проиграл, не смотря на то, что обещал победить.       Всё началось, когда мне было тринадцать. Поначалу, всё это напоминало какую-то глупую игру под названием «кто круче». Хотелось приключений, быть не как все, казаться взрослым, как мои товарищи, ведь со сверстниками я никогда не общался. Я отчётливо помню, как я впервые попробовал травку. Помню свою первую бутылку пива и сигарету. И вроде бы, куда уж больше, если ты и так «крутой» парень из плохой компании. Но со временем и это начало казаться детским садом.       Всё произошло в мой день рождения. Мне тогда исполнялось шестнадцать. Мы всей компанией праздновали это событие парой бутылок водки и дешёвой закуской, пока не пришёл один странный чел и не предложил мне попробовать чего-то «новенького» в честь дня рождения. Так я впервые и попробовал героин.       Когда ты только начинаешь, мир кажется таким ярким, светлым. Всё в кайф, всё на позитиве. Но толерантность к наркотикам постепенно растёт, и ты вдруг понимаешь, что одной четвёртой грамма тебе уже не хватает и всё это начинает превращаться в острую необходимость, а не в наслаждение. Так как я вообще не мог контролировать свои аппетиты, мой разгон взлетел аж до трёх граммов в день в замес с обезболом. Но даже этого со временем перестало хватать, потому что, чтобы приторчать, мне нужно было гораздо больше. Ведь после своей стандартной трёшки я чувствовал себя так, словно просто кофе выпил и не более.       Первую ломку я пережил с трудом. Однажды, будучи вмазанным, забыл в метро сумку, в которой лежала заначка, а денег на новую не оказалось и вот тогда начался ад. Меня выкручивало так, что я был готов себе пузо кухонным ножом вспороть, лишь бы больше не чувствовать всего этого. Ведь как правило, это не только физическая, но и эмоциональная боль. Но тогда не было с этим так туго. Всё было доступно, если знать, где брать. Да и запариваться не приходилось. Всё просто — растворил и готово, смерть на ложечке с красивым узорчиком на ручке. Иногда мы использовали один шприц на всех, когда не было сил или денег дойти до аптеки, да ладно, что уж там, иногда и на воду-то не хватало, чтобы разбавить всё это дерьмо, о каких шприцах речь-то. Мы с пацанами однажды снег на улице собирали, потом растапливали его в ладонях и бодяжили, а вместо жгута простые шнурки использовали от ботинок.       Но, несмотря на такой лютый пиздец, у меня вообще не было проблем со здоровьем. Ну, это я так думал. Потому что героин всё забирал на себя. Я не чувствовал, как разваливался на куски. К тому же, ломка всё перекрывала. Какая нахуй головная боль, если на отходяняках колбасит так, словно тебя на раскалённую сковороду швырнули?       Из-за наркотиков я потерял работу, потом квартиру, в которой жил, потому что хозяин устал терпеть, когда же я, наконец, заплачу за очередной месяц. Так я начал скитаться по друзьям и знакомым, так и с Рудбоем познакомился. Он брал травку у нашего местного районного барыги, а общая тусовка, сами понимаете, дело такое, стоит только за одним столом оказаться и если найдётся хоть один общий интерес, то считай всё, языками сцепишься и разговоров на всю ночь. А Руд оказался на редкость смышлёным парнем. В музыке хорошо разбирался, в принципе, мы с ним на этом и сошлись. Он, оказалось, периодически организацией квартирников занимался, а я пригодился как техник по звуку. Вписался с лёту. А после он и о моём недуге прознал. Догадаться, впрочем, не сложно, если чувак в жару в кофте ходит, да засыпает на ходу, пока до магазина идёт. И вот именно в тот момент я впервые за всю свою грёбанную жизнь осознал, что кому-то нужен. Этот чувак носился со мной, как курица с яйцом: по врачам меня таскал, даже пытался с иглы меня снять, а это процесс трудоёмкий, скажу я вам. Короче говоря, пока я в отрубе под морфином три дня валялся, Рудбой вокруг меня, как над шамаханской царицей трясся. Дерьмо за мной убирал и не спал сутками, опасаясь, что сердце моё не выдержит. Но ничего, выжил. Даже не употреблял целых два месяца, но в итоге сорвался. И всё по новой. Когда Руд заметил, что я снова в этот жир, да ногами, да с разбегу, уже всё далеко зашло. И так из раза в раз. И знаете, он всё равно меня никогда не бросал. Только повторял всегда:       — Жил, жив и будешь жить.       Я улыбался тогда, кивая, и добавлял:       — Я бессмертен, братишка.       А сам в голове зачёркивал очередной день, в надежде на то, что мне недолго осталось. Потому что зеркало правду отражало, в которую Ваня верить отказывался. Кстати, да-а-а… Я знал его настоящее имя. Был, так сказать, одним из приближённых к тайнам Лефортовского дворца. Никто больше не знал из нашей компании. Ни Мэйви, ни Славка, ни Даша…       Ах, да. Даша. Милая девочка Даша. Которую я всегда ласково называл — малыш. Это наше личное, только между нами. Для других она всегда была — Малая, своя в доску, девчонка-плохиш, но не для меня. Это милое создание я изучил вдоль и поперёк, не смотря на то, что Руд мне строго на строго запретил приближаться к ней ближе чем на метр. За все эти годы я разобрал её на молекулы. Знал её любимый цвет, её любимый запах, какие книги она читала и кого из поэтов боготворила. Знал, какие фильмы она смотрела и кофе какого сорта предпочитала по утрам. Я знал о ней всё и мне очень жаль, что все эти знания мне так и не пригодились. Жаль, что я так и не смог ей рассказать о том, как она много для меня значила. Признаться честно, я никогда в жизни не любил ни одну женщину так, как любил её. Впервые мы встретились на концерте в трубе, она пришла за компанию с Ваней. «Абсолютно сумасшедшая девка», — подумал тогда я, пока она не подошла ко мне и не заговорила.       У меня никогда не было проблем с женщинами. Скажем прямо, не был я обделён их вниманием. Всегда получал ту, что хотел, вот только здесь… был случай особенный. Она не была похожа на тех, кого я просто «хотел». Она была намного глубже. Чище… Не побоюсь этого слова, невиннее. Если бы вы видели её глаза, вы бы поняли, о чём я.       Помню дело было на одном квартирнике: она сидела рядом со мной, а я нёс такую херню, вы бы это только слышали и знаете, что смешно? Она велась. Она так смотрела на меня, что я был готов ради неё горы свернуть. Вот только была одна огромная и самая большая проблема: когда я пьяный, посмотрите на этого парня — он просто чудо. Уступите ему место в троллейбусе, дайте ему просто так пожрать. Шлюхи? Легко. Сосите его член. Но стоило мне только отойти, протрезветь, очередная ломка по дозняку давала о себе знать, превращая меня в чудовище. Да и прикасаться к ней со своим ВИЧ-положительным, (да-да, братская игла даром не прошла) было всё равно, что себя не уважать. Да я лучше бы умер, чем втянул бы её во всё это. В принципе, что я и сделал. Хах.       Для меня в этом ссаном мире, не было ничего важнее, чем эти двое. Ни мать, которая сдала меня в детский дом при первой же возможности. Ни отец, которого я никогда в жизни не видел. Ни друзья, отвернувшиеся, когда мне нужна была помощь. Только эти двое. Навечно.       Когда-то мне дали прозвище — Мертвец. Никто не понимал почему. В основном всё приписывали к моей бледной коже и синякам под глазами. Однако, ирония этого прозвища была на поверхности. Я ведь уже давно умер. Ещё тогда в шестнадцать, когда впервые нащупал вену и затянул на руке жгут. Все остальное — лишь сплошной смрад, рефлексия и тело, что тупо болит. Догорает. Но одно я знаю точно, если вы спросите у Рудбоя, кем же я был на самом деле, он улыбнётся и скажет: «Рома был настоящей рок-стар. Не меньше». И это будет повод улыбнуться. А ещё курить очень хочется. Надеюсь, братишка занесёт мне пачку, не забудет.