В семье не без вампира

Она красиво блеснула на солнце; я заворожено смотрел на этот крошечный кусочек серебра, и все вокруг было нечетким и расплывшимся. Затем я почувствовал сильный удар где-то в районе солнечного сплетения, и в какой-то момент меня захлестнула боль. Но я лежал, даже не пытаясь осознать, когда я успел свалиться на землю, и думал только об ужасном ощущении узнавания затягивающей меня в себя черноты. Какое-то время я находился не здесь и не там, где-то между. С разных сторон доносились чьи-то голоса, крики, смех, и как только я осознал себя в этом состоянии, все стихло. Я смотрел сквозь стекло на единственный стул в пустой комнате без окон и дверей. Я с отвращением вспомнил, что был внутри этой комнаты, был, – но умудрился сбежать. Страх того, что я снова окажусь в этом жутком месте, захлестнул меня, но стекло, в которое меня вдавливала какая-то неведомая сила, все еще казалось прочным. Содрогнувшись внутри, я снова перевел взгляд на стул. В тот же миг я оказался сидящим на нем, но это уже был не я – я словно бы находился внутри собственного фантома, продолжая смотреть на все это через стекло. Перебрав в уме все известные мне маты, я позволил памяти фантома увлечь себя. В конце концов, когда-то это был я, и сейчас я мог вспомнить все то, о чем думал, когда действительно находился внутри. Меня привели сюда, когда я вышиб себе мозги серебряной пулей. Расхаживая от стены к стене, я понял, что никогда не видел тела Фрэнка – видел его бледным и на взгляд бездыханным, видел, как Линз покачала головой, и только. И так быстро принял это на веру, словно только искал повода, чтобы застрелиться. Тогда я понял, что был излишне самоуверен – мое ожидание плохого от обращения Фрэнка, моя поспешность, давление со стороны Линз, что я всегда был эгоистичным и не способен совершить ничего из-за любви... При воспоминании о Линз я останавливался и все вокруг, казалось, мутнело – это она вытащила наружу мое чувство вины, это она положила передо мной пистолет, это она сказала, что если я правда люблю, то смогу сделать это. Какого черта я это сделал?! Я тысячи раз разбивал проклятый стул о стены вокруг. Тысячи раз он стоял в центре комнаты. Если бы я знал, что попаду вот в это, где никого, даже гребанных чертей или хоть чьего-нибудь присутствия, где я даже не был уверен, что действительно попал сюда за грехи... Да, в какой-то момент я и правда поверил, что Фрэнк жив. Я тогда уселся на проклятый стул и начал размышлять, что привело бы меня сюда, если Фрэнк и правда был бы жив. Я впервые ощутил, как мне было легко видеть суть происходившего – Линз была моей подружкой. Я тогда был наивным вампиром, только оказавшимся в мире мне подобных, как и она, потомственная колдунья, не брезговавшая чернокнижием. Мы нуждались друг в друге, мы сумели выжить благодаря друг другу. Я легко оказался наверху, она всегда была после меня. В какой-то момент я определенно стал ей мешать. Тогда она впервые задумалась, что смогла бы выжить и без меня – ей просто инстинктивно пришлось за меня ухватиться. Но она смогла бы справиться и без этого. Она не хотела думать, выжил ли бы я без нее. Она знала, что да. Она завидовала мне так, как не завидовал никто, потому что знала обо мне столько, и потому что я отверг ее. Она хотела отомстить мне, она хотела доказать себе, что всегда была сильнее меня. Я не заметил, когда наша дружба для нее превратилась в соперничество... И я ни о чем таком, естественно, не догадывался, и как любой нормальный бессмертный предавался тленным развлечениям, а не размышлениям. Как это всегда бывает, в самый неподходящий момент я встретил Его. Именно Его, потому что их у меня были десятки. Я уже успел осознать, что значит бессмертие в мире смертных, и когда Фрэнк впервые попросил обратить его, я всю ночь отгонял от себя бесполезные мечты о нашем вечном союзе. Но я не мог обречь его на проклятие, потому что тогда я считал себя высокоморальным и великодушным вампиром. Самомнение у меня всегда зашкаливало. Она всегда была рядом, потому что я доверял ей. Я ведь не могу ошибаться в людях, я вообще не мог ошибаться тогда... Она любила экспериментировать с зельями и, когда я все же решился обратить Фрэнка, подсыпала ему что-то, вызвавшее у него коматозное состояние. Сейчас, сидя на этом стуле, я знал, что она назвала это зельем ее собственного изобретения для «облегчения обращения» - и затем это превратилось в зелье, неконтролируемо облегчившее обращение, вследствие чего Фрэнки пришил своего обратителя, впал в беспамятство и только благодаря нашедшей его Линз очнулся у Джерарда в кабинете. Ну да, это все она рассказала охеревшему от быстрой смены событий Айеро – что тот обезумел, убил меня, потому что вампир может убить вампира; «глупый Фрэнки, ты не знал об этом? ну ничего, я все понимаю и не виню тебя – это действие того зелья... Нам лучше немедленно собрать свои вещи и убраться из этого города, здесь Джи слишком многие любили и они могут не поверить тебе, Фрэнки... Я помогу тебе справиться с этим; но и ты должен будешь помочь мне...» Так они оказались в каком-то захолустном городишке. Линз быстро освоилась там, легко смогла стать там главной, как и всегда хотела. Однако Фрэнк довольно быстро заметил перемену в ее настроении – он не считал себя самым умным, потому не собирался доверять ей так же, как я. И он оказался прав. Я не знал, откуда я понял все это – что-то я видел, что-то знал всегда. Сейчас мне удалось выстроить всю картину – она обманула меня, обманула из банальной мести, убила меня моими же руками, заставила меня выбить себе мозги, которыми я все равно не пользовался. И когда я все это понял, я решил, что мне нужно вернуться. Мне просто необходимо было вернуться, чтобы поставить обезумевшую от зависти и чего-то еще типично женского Линз на место, мне нужно было вернуться, чтобы Фрэнк смог отпустить всю ту вину, которую на него взвалила Линз, наконец, мне нужно было вернуться, потому что у меня затекла задница сидеть на этом чертовом стуле. Но на самом деле я вернулся потому, что в комнате наконец появилась моя мать. Я посмотрел на нее и неловко развел руками. Она быстро подошла ко мне и отвесила мне такой подзатыльник, что я снова оказался в уже знакомой черноте. «Ты Джерард Артур Уэй! Исправь то, что натворил, спаси его!» Когда я все это вспомнил, я отвернулся от стекла и смутно увидел маму – она смотрела на меня так, словно я вернулся домой под утро или будто бы я попал в больницу. Так, будто бы убить меня готова была, но лишь из-за того, что я так сильно заставил ее переживать. И я снова все вспомнил. Вспомнил ночь на кладбище, вспомнил, как встретился с Линз в заброшенном костеле, вспомнил, как высказал ей все, что о ней думал. Она рассказала мне всю историю своей зависти, захлебываясь от переполнявших ее чувств. А затем она безумно улыбнулась и навела на меня мой же револьвер, который в меня уже стрелял. Он заметно дрожал в ее руках, но она этого уже не замечала. – Я не ожидала, что ты сумеешь вернуться, мой дорогой вампир. Но тем хуже для тебя. «Ты все равно не станешь от этого сильнее меня...» Но я смотрел, беззвучно смотрел, как переливающийся литой серебряный осколок все быстрее приближается ко мне. Я вспомнил то, что произошло уже тогда, когда меня захлестнуло дежавю: громкий оклик «Вы арестованы, мисс Балатто», изумленный вскрик Линз и знакомое бряцание тяжелых кованых ворот... Сейчас я понял, что это был голос Торо. Я попросил Фрэнка привести его в тот самый костел, чтобы он слышал все подтверждения Линз того факта, что это она довела меня до самоубийства... впрочем, нет. Просто, она выстрелила в меня, обозначив меня как вампира, и зная о том, что стрелять в своих безнаказанно нельзя. Вот Торо так легко и «арестовал» ее. – Мам, я снова умер, – я попробовал виновато улыбнуться. – Джи, ты не умер, – вдруг ответила она мне. – Но больше я не стану спасать твою душу, мне и так пришлось вернуться на эту землю, когда мне удалось вытащить тебя в физический мир. Я охуел. – Прости, что? – пролепетал я. Язык почему-то совсем меня не слушался. – Ты живой, придурок, вот что... – после этих слов все совсем размылось перед моими глазами, и я ощутил знакомую неприятную боль в затылке. – ...ты блять живой, пидор, ясно тебе? – слова ворвались в мое сознание как через воду. Я все еще ничего не соображал. – Мама?... – с трудом просипел я. – Вот пидор бля. Ты его на руках тащишь до гребанной скорой, ты сидишь под дверями операционной, ты всю ночь дежуришь под дверями палаты, а этот хуесос даже не узнает тебя... В голосе говорившего с наигранным возмущением слышалось непередаваемое облегчение. Я с трудом улыбнулся пересохшими губами. – Фрэнки...