Во имя добра

Под конец августа погода на улице стояла аномально прохладная. Жуткий ветер бессовестно забирался под просторную рубашку поло на размер больше и трепал собравшиеся на спине и рукавах катышки. Холодный домашний пирожок, который испекла мама впопыхах ещё утром, стыл в зубах, застревая в маленьких щёлочках между ними. Изуку жевал кусочки пирожка тщательно, стараясь не кусать его лишний раз, чтобы была возможность держать что-то в руках, как защиту от внешнего мира. Двор его нового дома, поросший жухлой пожелтевшей травой, стоял в кольце массивных молчаливых многоэтажек, у подножия которых расползался растрескавшийся асфальт. Других детей Изуку поблизости не находил. По голой коже рук и ног бежали мелкие мурашки, детские коленки дрожали, как маленький осенний лист, но Изуку стоически терпел и не хотел возвращаться, потому что дома пахло странно и было скучно и одиноко. Он покрутил головой, несильно сжав пирожок, пока в поле его зрения не появился мальчик. Пирожок тут же зажевался, чтобы поскорее оказаться в желудке и не стеснять движений для будущего рукопожатия. Изуку потёр ладошку о лёгкие летние шорты, с любопытством разглядывая мальчика, который тоже заметил Изуку и шёл к нему навстречу. У него были почти воздушные кудрявые волосы, совсем как у Изуку, только светлее. На щеках и на носу красовалась россыпь веснушек (точно как у Изуку!), а ясные светлые глаза с длинными ресницами внимательно смотрели в ответ. — Здесь рядом есть скелет кошки, хочешь посмотреть? В груди Изуку вспорхнуло приятное окрыляющее чувство. С ним хотят играть! Он с готовностью закивал мальчику, стараясь не трястись от холода, и они вместе пошли, хотя Изуку пока ещё не знал, куда. Слышались звуки ремонтных работ: мама говорила, что неподалеку разрыли дороги и обнажили большие трубы, так что Изуку нельзя подходить слишком близко, если он не хочет упасть и разбить свои хрупкие коленки. Мальчик по дороге подобрал длинную кривую палку, иссохшую, как рука старушки, а потом стал водить ею, как клюшкой. По мнению Изуку, вышло забавно и очень оригинально. — Меня зовут Изуку, — улыбнулся он, на ходу протягивая раскрытую ладошку, на которой всё ещё оставались масляные крошки, и чуть не расплылся от счастья, когда бледная пухлая ручка пожала её в ответ. — А меня Джун, — так же улыбнулся мальчик. Они с его новым другом уже отошли на приличное расстояние от дома: позади осталось три проулка, и, свернув на очередном, они оказались на незнакомой улице, с домов которой опасно свешивались ветхие деревянные балкончики. Изуку то и дело оглядывался назад, боясь, что они не смогут вернуться, но старался не подавать виду, чтобы не обидеть Джуна. Только ноги не хотели слушаться, и голова упрямо косила вбок. Мёртвые кошки ещё никогда не встречались в жизни Изуку по-настоящему, но едва он слышал, что какой-нибудь котёнок умер, на сердце сразу становилось нехорошо. Скелет же кошки не вызывал в Изуку таких же чувств, и вид крохотных кремовых позвонков, засыпанных дорожной пылью, пробуждали в нём только любопытство. Щекочущее чувство в груди заставило засмеяться. Он отошёл от дома дальше условленного с мамой места, но она об этом не узнает, если они вернутся вовремя. Глупая улыбка не сползала лица, и так он разглядывал находку Джуна. Маленький череп без нижней челюсти совсем не похож на тот, который Изуку видел в мультфильмах, — он даже не понял бы, что это такое, если бы Джун не сказал ему. Палка ткнулась в пустые глазницы и, зацепившись за край, покрутила черепок. Изуку присел на корточки и завистливо глазел на кривые изгибы ветки, желая подержать её в руках хотя бы чуток, чтобы тоже поворотить скелет, как ему хочется. Он прикрыл побелевшие уши руками, когда слабая боль застучала в ушных проходах от холодного воздуха, прижал голые коленки к груди, как только мог, и заворожённо наблюдал, как Джун пересчитывает позвонки раз за разом: один, два, три… Его блеклые губы незаметно шевелились, повторяя за счётом Джуна — та же привычка проявлялась, когда Изуку смотрел любимые телепередачи с супергероями или детские мультфильмы. Пересматривая их в сотый раз, он восторженно пялился на экран и произносил заученные наизусть фразы любимых героев. Иногда говорил громко, весело, иногда тихо, полностью погружаясь в мир героев и втыкаясь взглядом в одну точку — особенно когда мама и папа ссорились. В новом доме Изуку телевизора не было, и папы он там тоже не видел, но привычка осталась: когда Изуку становилось некомфортно и он не знал, что делать, то просто застывал в одной позе и говорил одними губами всё, что слышит. Наверное, поэтому, когда широкий ботинок с ободранным носом в один большой шаг раскрошил кошачьи останки, Изуку, в отличие от испуганно отшатнувшегося Джуна, оставался на месте, с наивным любопытством ожидая, что сейчас произойдёт. С другой стороны, спокойствие Изуку можно было объяснить тем, что он, ребёнок из тепличной семьи, в которой до некоторых пор все шло хорошо, просто ещё не успел познакомиться ни с улицами, ни с голодом и нищетой, ни с людьми, представителем которых являлся стоявший перед ним Шигараки Томура. В тот самый момент, когда под подошвой крошились маленькие кости, Томура показался Изуку обычным мальчиком, на вид чуть старше его самого, тощим, с сутулыми плечами, выступающими шейными позвонками и грязными нечёсаными волосами, которые лезли в глаза. На нем мешком висела длинная чёрная кофта, похожая на тунику, короткие штаны-подстрелы открывали бледные спичечные лодыжки. За спиной Шигараки стояли ещё двое: девочка и мальчик. На ногах девочки красовались тёплые чулки, а чуть выше заканчивалась короткая складчатая юбка, прикрываемая мешковатым растянутым свитером. Она мило улыбалась, обнажая желтоватые зубы, на кончиках израненных пальцев вертелась длинная белая сигарета. Мальчик, наоборот, смотрел хмуро, прикрывая стоячим чёрным воротником куртки обожжённое лицо. Кожа на руках, видневшаяся из-под рукавов, была покрыта застарелыми волдырями, страшными и некрасивыми, но странно притягивающими взгляд. — Мелкие, — плюнул Шигараки, нависая над мальчишками злобной тенью. Джун позади Изуку жалобно всхлипнул и потянул его за ворот футболки, умоляя встать. — Нашли моего кота, — Шигараки мельком глянул под подошвы и облизнулся. Этот жест не понравился Изуку. — Он разлагался восемь месяцев. А вот вы, мелкие, с моей причудой разложитесь за считанные секунды. — Что значит «разлагался»? Это ведь всего лишь скелет! — Изуку не замечал хватки дрожащего кулака Джуна на своей футболке. В груди нарастала злость на мальчишку перед ним, ведь скелет — не то что живая кошка! Он всё врёт, и это нельзя так оставить. Девочка, не меняя своей милой улыбки, противно захихикала. Резкий писклявый голос больно ударил по слуху и, что хуже, заставил сердце испуганно сжаться. Она сморщила носик и засмеялась в голос, складываясь пополам. — Идиот! Ты что, не знаешь, что происходит, когда умираешь? Твоё гнилое мясо жрут черви, а потом остаётся только скелет. — Шигараки с размаху пнул землю, кошачьи позвонки покатились в разные стороны. — Это труха! Изуку ошарашенно дёргал подбородком, исторгая из себя воздух вместо слов. Его богатое детское воображение сыграло против него: как в настоящем кошмаре, раскрошенный череп медленно обрастал гнилым мясом, серым, дряхлым, смердящим. Пустые сгнившие глазницы кошки жалобно смотрели в глаза Изуку, и приступ тошноты подступил к горлу. Он начал задыхаться. — Придурок! — завопил Джун над ухом Изуку. — Ты придурок, Шигараки! Оставь нас в покое! Девочка перестала смеяться и замерла. Шигараки вытянулся во весь рост и расправил плечи, оказавшиеся намного шире, чем они выглядели на первый взгляд. Он откинул светлую чёлку со лба и посмотрел на Джуна и Изуку так, что этот взгляд Изуку ещё долго не мог забыть: злобно. Жестоко. — Я придурок, — повторил Шигараки, смакуя фразу. — Да, придурок. Его угрожающая, почти неестественная фигура кричала, что сейчас произойдет что-то плохое, — очень плохое. Паучьим движением Шигараки нагнулся и поднял лежащий на земле камень — осколок фундамента, отколовшийся от одного из домов, построенных наспех уже давно. Он слегка подбросил его в ладони, чувствуя его вес. Камень, с размаху брошенный Шигараки, пролетел в сантиметре от лица Изуку и больно прилетел в щёку Джуна. О боли Джуна Изуку мог только догадываться: Джун вопил громко, исступлённо, из глаз текли крупные слёзы, которые, доходя до щеки, смешивались с кровью. Крови было много: она выливалась изо рта Джуна, текла вниз по подбородку, тёмная и густая. Из пробитой щеки виднелись маленькие окровавленные белые зубы. — Думай перед тем, как раскрывать пасть, щенок, — бросил Шигараки нагло и уверенно, хотя если бы кто-нибудь наблюдал за ним, заметил бы, что его пальцы чуть дрожали. Джун много плакал, уже ничего не видя перед собой, а над их головами ворожил противный девчоночий смех. Шигараки кричал им, чтобы они убирались к чертям с его территории, и они бежали сломя голову, не разбирая дороги. Только когда из-за поворота показались знакомые столбы с развешенным между ними бельём, Джун и Изуку позволили себе сбавить шаг. Джун, не глядя вокруг, просто шёл вперёд, домой, ища подъездную дверь не то чтобы глазами — скорее инстинктивно, как запомнило его тело. Изуку старался не отставать от него, но запнулся на пороге, когда Джун скрылся во мраке незнакомого ему дома. Из-за сухой деревянной двери всё ещё доносился громкий плач, но постепенно терялся. Тучи над его головой разразились мелким дождём. Перед глазами всё ещё стояли скелет кошки, обтянутый гнилым мясом, и пробитая насквозь щека Джуна. В голове звенел злой смех той девочки. Вспоминалась страшная фигура Шигараки и жуткие ожоги мальчика позади него. Его обгорелая кожа была похожа на гнилое мясо. Изуку Мидории сильно захотелось обнять маму и уткнуться лицом в подол её мягкого цветочного платья, но на промозглом ветру под дождём он смог обнять только себя.